Расс усердно трудился на благо людей, которые нуждались в помощи, и не винил себя, что не исполнил поручение Джинчи, но тот предупреждал, что, если Расс не вернется к августу, за ним пошлют поисковый отряд. А потому тридцать первого июля Расс чуть свет собрал вещи, заправил “виллис”, попрощался с Китом и Стеллой (остальные еще спали). Стелла подбежала к Рассу, обняла за ногу. Он подхватил ее на руки, погладил по голове.

– Я вернусь, – сказал он. – Не знаю когда, но вернусь непременно.

– Аккуратнее с обещаниями, Длинный Ключ.

– А я не с тобой разговариваю. Правда, Стелла?

Девочка робко поежилась. Расс отпустил ее, и она вернулась к отцу. Кит, как всегда несентиментальный, уже направился прочь.

Расс по-прежнему толком ничего не знал о дине, но теперь он хотя бы знал, сколько всего не знает. Пустыня лишь укрепила в нем веру в Бога, но он уже сомневался, что вера его предков – самая истинная из всех истинных вер. Расс вернулся в лагерь; выяснилось, что Джинчи взял нового адъютанта – не чтобы его проучить, а из практических соображений, и Расс принялся изучать новые способы, какими можно снять шкуру с кошки. Он теперь помогал интенданту и, наезжая в Флагстафф за припасами, запросто мог на часок задержаться, заехать в библиотеку и почитать книги в шкафах начиная с номера двести девяносто в десятичной классификации Дьюи [50] , мировые религии. По воскресеньям в лагере Расс старался посещать богослужения с Джинчи и квакерами. Их молчание нравилось Рассу, но казалось поверхностнее молчания навахо, поскольку не во всем соответствовало их общему образу жизни. Но навахо ему не стать, их кофе ему не пить.

Однажды воскресным ноябрьским утром Расс в поисках новых способов подъехал на “виллисе” к католической церкви Флагстаффа. В книге о святом Франциске он уловил дух, тронувший его своей бескомпромиссностью. С задней скамьи, среди запаха горящих свечей и слабого света из витражных окон, он видел мантильи и седые косы старух-мексиканок, более современные наряды зрелых американских пар и бледную шею женщины, низко склонившей голову. Пожилой священник, у которого сильно тряслись руки, говорил на языке, понятном Рассу не более, чем язык навахо, и служба тянулась долго. Расс то и дело посматривал на бледную шею сидящей впереди женщины. Она будила в нем чувство, которое он прежде принимал за тошноту, теперь же связывал с тайным наслаждением. Женщина была невысокая, хрупкая, со стрижкой каре.

Причастие в Лессер-Хеброне принимали раз в полгода, на это важное событие собиралась вся община, хлеб для причастия накануне замешивали и выпекали женщины. Католическое причастие показалось Рассу таким же чуждым, как песенный обряд навахо. Так и подмывало святотатственно сравнить священника с врачом, который ложечкой прижимает язык больного, а паству – с очередью детей в столовой. Только женщина с красивой шеей приняла облатку с видимым чувством. Дрожащая и беззащитная, она преклонила колени, и этот ее жест напомнил Рассу истовость материнской веры. Женщина направилась к скамье, Расс заметил, что у нее пухлые губы и темные глаза и она едва ли старше него.

После службы он спросил у священника, можно ли прийти снова и в качестве гостя принять причастие. Священник объяснил, почему Рассу нельзя к причастию, но разрешил приходить к мессе и молиться со всеми. В следующее воскресенье Расс послушно явился в церковь Рождества Христова, но на этот раз его оттолкнул ее латинский дух. Толстые стены храма, неделю назад показавшиеся прибежищем, теперь служили памятником тому, как гибнет вера живая, как некогда пылкий дух по прошествии столетий костенеет в холодном камне. Темноглазая женщина снова пришла, снова одна, но теперь пыл ее веры казался ему чужим.

Расс оставил эксперименты, вновь стал молиться в лагере с собратьями-меннонитами, но и с ними не чувствовал общности. Правда в том, что он скучал по месе, по присутствию Бога в каждом камне, каждом кусте, каждой букашке. Теперь по утрам в воскресенье он один отправлялся гулять по лесной дороге. Там он порой чувствовал присутствие Бога, но слабо, как солнце, скрытое зимними облаками.

Однажды в марте Расс, злоупотребляя привилегиями, положенными ему в лагере, сидел за столом в библиотеке Флагстаффа, листал альбом фотографий индейцев Великих равнин, как вдруг напротив него села молодая женщина и открыла учебник по математике. Она была в клетчатой ковбойке, голову повязала банданой, но он все равно узнал ее. В библиотеке было светлее, чем в церкви, и Расс подумал, что не видел женщины красивее с тех самых пор, как плясунья-навахо открыла ему глаза. Он смутился, что разглядывает книжку с картинками, точно неграмотный, и встал, чтобы взять другую.

– Я вас знаю, – сказала женщина. – Я вас видела в церкви.

Он повернулся.

– Да.

– Я видела вас всего дважды. Почему?

– Почему всего дважды или почему видели?

– И то, и другое.

– Я не католик. Я просто… зашел посмотреть.

– Понятно. Юноши-католики здесь редкость. Я заметила, вы больше не приходили.

– Я не католик.

– Вы уже говорили. Если повторите в третий раз, я решу, что вы пытаетесь отвести от себя злые чары.

Он подивился ее резкости – и прямоте, с которой она продолжала расспросы. Прежде она напомнила Рассу мать, и он, пожалуй, ожидал скромности и кротости. О ней он узнал лишь, что ее зовут Мэрион, сам же рассказал, откуда родом, что делает во Флагстаффе и как навахо вдохновили его изучать чужую веру.

– То есть вы просто сели в машину и уехали на месяц?

– На полтора. Начальник лагеря – очень добрый человек.

– И вы не побоялись поехать туда в одиночку?

– Пожалуй, надо было бояться. Но мне это как-то в голову не пришло.

– Я бы боялась.

– Вы женщина.

Будничное, безобидное слово, но Расс выговорил его и зарделся. Ему никогда еще не случалось разговаривать с женщиной, которую он считал привлекательной: он и подумать не мог, до чего это тяжело. И то, что его рассказ произвел на нее впечатление, тяготило его еще больше. Наконец он брякнул, что не хочет мешать ей заниматься.