– Что ты говоришь?

– Я говорю, неважно, насколько законно или незаконно…

– Почему ты болтаешь? Заткнись.

Ох уж этот его лучший друг со шрамом! Перри рассмеялся оттого, какую колоссальную любовь чувствовал к нему. Богу угодно удостоить милости изуродованного навахо, чье образование, вероятно, завершилось в восьмом классе: все ангелы небесные смеются вместе с Ним.

– Что смешного? Чего смеешься?

– Хватит смеяться, – сказал кузен. – Заткнись.

Перри все смеялся, но на частоте, неуловимой для уха, телепатической или радиочастоте, что проникает в каждое сердце в мире, во сне ли, наяву, и приносит покой, необъяснимый человеческим разумом. В ушах его звучали тысячи голосов, бормочущих в унисон слова благодарности и счастья. Один голос, громче других, произнес: “Это горшок”.

Раздавшийся предательски близко голос прервал его беззвучный смех. Похожий голос у Рика Эмброуза, и мысль показалась Перри странной. Горшок чего? Бывает горшок ночной, бывает с маслом.

– Точно не с маслом, – пояснил голос. И добавил – так и подмывало сказать “прорычал” – какую-то фразу на незнакомом языке (навахо?), которую вполне можно было бы понять, говори он помедленнее. Услышать в своей голове незнакомый голос не менее страшно, чем осознать свою божественную природу, но тут ему пришла успокоительная мысль: разум, способный говорить на всех человеческих языках, не изучая их, может принадлежать лишь Богу. Quod erat demonstrandum.

Точно противоположность злоупотребления, плавный полет “фьюри” по шоссе сменился турбулентностью, от которой хрустел позвоночник. В свете фар на узкой дороге маячили чернильные кратеры, но кузен держал скорость, заставляющую усомниться в его сметке. Приходилось держаться обеими руками, и понадобились бы еще три руки, чтобы банки из-под пленки и сложенный конверт с наличными не вывалились из карманов штанов. Салон полнился меловой на вкус пылью, дорога все не кончалась и не кончалась. Оставалось лишь надеяться, что они спешат на встречу с нетерпеливо дожидающимся их в условленный час торговцем и обратно поедут уже не так быстро. Под болью телесной – удары о подголовник, о дверь, собственные трясущиеся конечности— зарождалась боль иная, сильнейшая, но резкие ускорения и торможения предугадать невозможно, нечего и мечтать открыть баночку…

“Фьюри” остановился.

Тот, который со шрамом, уже не лучший друг Перри, развернулся и облокотился о спинку кресла.

– Давай деньги и жди здесь.

– Если не возражаете, я хотел бы пойти с вами.

– Жди здесь. Он тебя не знает.

Объяснение достаточно веское, чтобы сойти за предопределенную необходимость. Парень взял конверт с деньгами, его кузен выключил двигатель и фары. Луну, вероятно, заволокли тучи. Дверь открылась, закрылась, единственный оставшийся свет исходил от фонарика парня. Луч фонарика, резко очерченный пылью, которую поднял “фьюри”, выхватил из темноты ограждение из колючей проволоки, ржавую решетку – защиту от скота, белесый бурьян вдоль каменистой дороги, и сошел на нет. Кузен закурил сигарету и порывисто выдохнул. Так много нужно сказать, но сказать нечего. Точка темной материи казалась зловещей, но темнота ее манила. От блеска своего разума устаешь…

Качнувшись, вновь показался луч фонарика. Открылась задняя дверь.

– У него есть пейот, но он хочет поговорить с тобой.

Как бы ни было холодно в Мэни-Фармс, во мраке этой глуши холоднее вдвое. Луч фонарика любезно указал на камни и ухабы на дороге, которые следовало обойти. Впереди в косом его свете маячила каменная постройка, побелевший дощатый забор, стоящий задом к дороге остов пикапа. Парень ногой распахнул калитку в ограде.

– Шагай, – велел он.

Трудно говорить, когда челюсти сомкнуты, чтобы не стучали зубы.

– Отдайте мне деньги.

– Они у Клиффа. Он их считает.

– Кто такой Клифф?

– Флинт. Он хочет с тобой поговорить.

Сильная боль, лютый холод, дрожь в груди. В тепле машины он еще мог мыслить здраво. Он всегда отличался здравомыслием, теперь оно покинуло его. Он конченый идиот.

– Шагай. Вот тебе фонарик.

Он взял фонарик, вошел в калитку. Глупость оставляла ему надежду на лучшее. Надежда – прибежище глупцов. Впереди показался кактус с побегами-веслами, груда изъеденных ржавчиной прямоугольных жестянок, потрепанные листы неизвестного строительного материала, обгорелый пенек. Несомненные признаки запустения, однако Перри решил, что вход в каменную постройку находится сзади.

Задняя стена отсутствовала. Кладка обвалилась, остались только обломки.

Он услышал звук такой же знакомый, как голос отца: грохот и ржание заработавшего мотора “фьюри”. Он услышал скрип колес, автоматическое переключение передач.

От холода он даже не разозлился, у него так тряслись ноги, что не было сил бежать.

Точка темной материи крохотная лишь в пространственном измерении. Она – негативное изображение искры света, породившей вселенную. Теперь во взрывном ее расширении и поглощении света сверхплотность точки сделалась очевидна: нет ничего плотнее смерти. Как же он устал убегать от нее.

А ведь только и нужно, что лечь на землю и ждать. Он устал и проголодался, холод быстро довершит остальное – он это знал, чувствовал. Темный негатив, вытеснивший его рациональность, тоже был рационален: в этом антитезисе света все было так же ясно.

Но тело его рациональностью не отличалось. И в эту минуту нервная система, как ни странно, хотела еще наркотика. У него украли деньги, но не баночки с порошком.

Он прыгал, стараясь согреться, приседал, пока не стал задыхаться, а потом неуклюже, негнущимися пальцами открыл банку и приложил к деснам клочки сырой туалетной бумаги.