– А я уже не читаю так, как раньше.

– Неудивительно, с полным домом детей.

Четвертая ее мысль была ужасной: она убила ребенка, отцом которого был Брэдли. В эти три месяца она не раз спрашивала себя: быть может, все же придется ему об этом сказать? Не сделать ли это прямо сейчас, подумала Мэрион. Их история туго свернулась в ее голове. И если о ней рассказать, то, наверное, она уничтожит реальность, в которой он кажется ей таким, и унылый запах его дома. Но хотелось ли ей сделать ему такое одолжение? Она со смущением осознала, сколько всего у нее есть по сравнению с ним. Не только долгие годы жизни, но и вся правда об их романе. История жила в ее голове, не в его, и Мэрион отчего-то расхотелось ею делиться, потому что она – единственный ее автор. А он всего лишь читатель.

Он смотрел на нее с какой-то дурацкой улыбкой. Было ясно, что она нравится ему, и Мэрион вспомнила роль, что играла когда-то, роль опасной сумасшедшей, роль той, которая говорит все, что приходит на ум.

– Ты здесь жил со второй женой?

Он словно не слышал вопроса.

– Даже не верится, что я вижу тебя. Сколько же лет прошло?

– Больше тридцати.

– Боже!

Он вновь шагнул к ней, она ускользнула к заднему окну. Он поспешил открыть застекленную дверь.

– Я покажу тебе сад. Мне нравится, что в нем уединенно.

Иными словами, дом его смотрит не на океан.

– Я заболел садоводством. – Он следом за ней вышел в сад. – После шестидесяти обычное дело. Раньше я терпеть не мог возиться в земле, а теперь не могу остановиться.

В саду была большая клумба роз. Серо-голубое небо затянула дымка, тени мебели в патио расплылись. В зеленой изгороди чирикала птица – наверное, крапивник. Мэрион ясно слышала ее голос.

– Твоя вторая жена, – сказала она. – Вы с ней жили здесь?

Он засмеялся.

– Я и забыл, какая ты прямолинейная.

– Правда? Забыл?

Жестокие слова. Она и сама на долгие годы об этом забыла.

– Расскажи мне обо всем, – попросил он. – Расскажи о детях, о… муже. О жизни в Чикаго. Расскажи обо всем.

– Меня интересует твоя вторая жена. Какая она была?

– Мне больно об этом вспоминать, – ответил он с кислой миной. – Это была ошибка.

– Она от тебя ушла?

– Мэрион, прошло тридцать лет. Неужели нельзя… – Он вяло махнул рукой.

– Ладно. Показывай свой сад.

В кустах вновь зачирикал крапивник: ему увлечение Брэдли садоводством было так же неинтересно, как и ей. Брэдли распинался о тле и периодах обрезки деревьев, утреннем солнце и солнце вечернем, о загадочной гибели лимонного дерева, и созданный ею идеализированный образ куда-то испарился. Неподвижность суставов, когда он наклонился показать ей только что распустившийся цветок гортензии, предвещал скорое будущее, в котором у Брэдли, в отличие от Джимми, не будет преданной спутницы жизни, готовой за ним ухаживать (если, конечно, он не женится в третий раз). И зачем ей, у которой уже есть муж, к тому же моложе нее, оказывать такую честь толстому старику? Зачем она вообще сюда приехала, раз не собирается за него замуж?

Правда и то, что в другой комнате ее мозга их воссоединение разворачивалось так, как она его воображала: в коридоре валяется сорванная одежда, обед позабыт в неистовстве совокупления. По тому, как Брэдли поглядывал на ее фигуру, как касался ее плеча, пока вел мимо растений, она заключила, что и он представляет себе то же. Но теперь она осознала то, чего не понимала раньше, – точно Бог ей сказал: одержимая комната ее мозга никуда не денется, она всегда будет мечтать о том, что имела и потеряла.

Крапивник в кустах залился песней, плавной, мелодичной, мучительно звонкой. Ей показалось, что Господь в милости Своей говорит с нею через птиц. На глаза навернулись слезы.

– Ах, Брэдли, – сказала она, – ты даже не представляешь, как много для меня значил.

Она, безусловно, говорила о прошлом. В настоящем он сжимал в руке какие-то семена, которые, возможно, сорвал машинально.

– Ты был добр ко мне, – продолжала она. – Прости меня за то, что тебе пришлось вынести из-за меня.

Он посмотрел на семена в ладони, выронил их на гравийную дорожку и заключил Мэрион в объятия. Они, как прежде, идеально подходили друг другу. Под ее щекой его грудь в вырезе рубахи была прежней, почти безволосой. В ее глазах стояли слезы жалости к нему, жалости, что он так постарел; она обняла его крепче. Он взял ее за подбородок, но она отвернулась.

– Просто обними меня.

– Ты все такая же красавица.

– Я голодала три месяца.

– Мэрион… Мэрион…

Он попытался поцеловать ее.