Я давно хотел сюда попасть. Именно таким я и представлял себе это место. Оля не раз рассказывала, как она приезжала сюда, в свою «Антарктиду», и каталась с этой высокой горы…

И я знал, что сегодня утром она поедет сюда. Об этом сказала мне Нонна, с которой мы повстречались в гастрономе. И я благодарен ей, что она не поехала с Олей в Артемово…

Я смотрю на Олю, и, как и там, в Печорах, мне очень хорошо… И нет такого ощущения, будто она далека от меня.

Мне радостно и тревожно. Сегодня, сейчас, все должно решиться… Я придумал длинную красивую речь и тысячу доводов, что мы всегда должны быть вместе…

Но она не дает мне сказать, она рассказывает, как умер ее старый учитель музыки Виталий Леонидович.

— Он умер сидя за пианино, — говорю я.

Она удивленно смотрит на меня.

— Откуда ты знаешь?

— У него была собака Лимпопо, — говорю я.

— Ее украли…

— Украли? — на этот раз удивляюсь я.

— Лимпопо на время взяла наша соседка… Однажды пошла гулять вечером, а тут, откуда ни возьмись, подозрительный субъект в рыжей меховой шапке. Схватил Лимпопо в охапку — и бежать! Соседка за ним, да разве догонишь… Она весит девяносто килограммов.

— Кто?

— Соседка. Она преследовала вора до гастронома, а потом он скрылся… Есть ведь негодяи!

— По-моему, твоя соседка отпетая негодяйка, — говорю я.

— Я хотела взять песика себе, но соседка опередила… А потом этот жулик!

— Ты не замерзла? — спрашиваю я.

— Я думала, воруют кошельки, а оказывается, собак тоже…

— Ну и ну, — только и говорю я.

— Ты, конечно, проголодался?

У Оли в рюкзаке термос с горячим какао, несколько бутербродов. И даже два яйца всмятку. А ложечки нет. Но мы и без ложечки ухитрились съесть яйца и даже не запачкать губы. Мы очень старались есть аккуратно. Все было вкусным и быстро кончилось. Я, конечно, не догадался ничего с собой захватить.

— Этот субъект в рыжей шапке… — говорит Оля.

— Ну его к черту, этого субъекта, — перебиваю я. — А теперь сиди тихо и слушай меня…

— Принеси, пожалуйста, мою лыжу, — говорит она.

— Где же я ее найду?

— Если ты пойдешь по своим следам, то упрешься вон в тот сугроб, — говорит она. — Там, по всей вероятности, и лежит спрятанная тобой лыжа… Ну, чем ты лучше того субъекта в рыжей шапке?

— Опять субъект! — говорю я. — Если ты такая проницательная, то взяла бы и нашла Лимпопо.

— И найду, — говорит она.

Мне жарко, пот щиплет лоб. Я сбиваю шапку на затылок, хочется стащить с себя свитер, но я тут же забываю об этом, глубоко провалившись в снег. Это сущая морока пробираться по заваленному снегом лесу на одной лыже! Скорее бы выбраться из бора, а там белое поле вдоль озера. Лыжники проложили крепкую колею, там я не буду проваливаться. Оля скользит впереди. Ей хорошо на лыжах. Иногда она останавливается и ждет меня.

Я, бормоча про себя ругательства — мне так и не удалось поговорить с ней, — приближаюсь, будто подстреленное кенгуру. Вижу, как морщится от смеха ее нос.

— Я придумала, — говорит она. — Ты оставайся тут в снегу, а я помчусь на станцию и вызову вертолет… Представляешь, с неба спускается огромная зеленая стрекоза, тебе сбрасывают веревочную лестницу, и вот ты на борту…

Упираясь в палки, я поудобнее устраиваюсь на одной лыже, которая со скрипом уходит в снег. Для меня это очередная передышка.

— Вертолет — это хорошо, — говорю я.

На вертолетах я летал чаще, чем на самолетах. Когда мы с Вольтом обследовали пещеры в Белых горах, за нами снова прилетел вертолет.

— А я никогда не летала на вертолетах, — говорит она.

Один вертолет в позапрошлом году к нам не добрался. На высоте тысяча триста метров оторвался винт, и машина камнем полетела вниз…

Оля смотрит на меня, широко распахнув глаза. Она стоит напротив. Лыжи расставлены, а палки сдвинуты вместе. Она положила на них подбородок.

Сосны, сосны, сосны, белый снег и мы. Там, за ее спиной, просвет. Это кончается бор и начинается кромка озера, вдоль которого накатанная дорога до Артемова.

Я обратил внимание на толстый ствол: на уровне моего плеча содрана кора, к древесине прицепились жесткие седые волосинки, наверное огромный лось терся боком о дерево. Следов не видно, их занесло снегом. А выше, с черного обломанного сука свисает длинная прядь мха. Ветра нет, в лесу тихо, но седая прядь колышется.

— Не жди меня, — говорю я. — Уезжай вперед.

Вскинув сначала одну ногу, потом другую, она ловко переставляет лыжи, натягивает рукавицы.

— Встретимся на станции, — говорит она. — На станции Артемово!