И вот теперь ему говорят, что Маруся неизвестно где. Сбежала? Может, оно и к лучшему…

Вернулась запыхавшаяся сестричка:

— Марья Викторовна через пять минут подойдет! — девушка неловко попыталась заправить под форменный платок выбившуюся рыжеватую прядь. — Она сейчас… ее врач осматривает, вот.

— Врач, значит?

Сестра отвела глаза в сторону и потеребила край передника, потом натянуто улыбнулась:

— А вы, может, чаю пока выпьете? У нас настоящий, из лавки… А там и Маруся придет.

— Как вас зовут?

— Надя… Надежда Горелова, старшая сестра милосердия. Чем могу помочь, господин комиссар?

— Наденька, — проникновенно сказал Максим. — Я чертовски устал. Прошу вас, перестаньте мне врать, все равно вы совершенно этого не умеете. Где Донова?

Надя побледнела, на курносом личике проступила россыпь веснушек.

— Вы только не ругайтесь, господин комиссар… Она на речку пошла… Тут рядом мостки.

— Зачем?

— Ну как же, белье надо прополоскать после стирки.

— Вы что это, заставляете арестантку работать? Она же не каторжная… пока.

— Божечки, ну что вы… — Наденька изумилась в этот раз совершенно искренне. — Никто не заставлял, она сама вызвалась! Скучно, говорит, в палате сидеть, давайте помогу чем смогу. А у нас, знаете, работа не переводится…

Максим закатил глаза. Вот так и доверяй им содержание опасных преступников! Хотя, справедливости ради, это не работа сотрудников госпиталя. Несколько бывших пациентов с легкой инвалидностью числились здесь охранниками, но по существу были скорее разнорабочими.

На дальнем конце двора показалась Маруся, размашисто подошла к скамье. Здесь она носила белую косынку и простое, почти крестьянское ситцевое платье. Подол был явственно тяжелым от воды. Арестантка и медсестра переглянулись так доверительно, что Максим понял: они уже по крайней мере приятельницы, если вовсе не подруги.

— Ступайте, Наденька, — сказал Максим. — И никогда больше не пытайтесь обманывать представителей власти, это может скверно для вас закончиться. Маруся, сядь, надо поговорить.

— Я отказываюсь давать показания, — Маруся упрямо закусила губу, но все же присела на край скамьи, не прислоняясь к ее спинке.

— Ясно-понятно… Это твое право, — покладисто ответил Максим. — Послушай, я ведь хотел спросить о другом… Не под протокол, вообще не по делу. Можешь не отвечать, если не хочешь. Но, я надеюсь, ты мне расскажешь все-таки… до тебя доходили какие-то новости о Митьке?

— Новости? — растеряно переспросила Маруся, и ее лицо немного смягчилось. — Нет, новостей нет. Я в последний раз в Петрограде его видела, в вашей квартире на Васильевском. И потом — только то, что ты мне говорил. Других сведений нету, ни Вера, ни Гриша не писали… хотя почта же толком не работала, так что может и писали, только я не получила.

— Ничего, — мягко ответил Максим. — На нет и суда нет. Спасибо, что сообщила. Буду надеяться, что отсутствие новостей — хорошие новости.

— Да, я тоже… скучаю по нему. Ему на днях шесть стукнуло — без нас… Я бы правда сказала тебе, если бы получила о нем весточку. Не знать судьбы своего ребенка — этого ни один человек на свете не заслуживает, даже такая мразь, как ты.

Похоже, Марусю с прежним Ростиславцевым все же связывало нечто большее, чем революционная деятельность. Если, конечно, для таких людей вообще бывает нечто большее. Да, значит, та сцена в типографии была для Маруси еще и личным предательством… Но сейчас она смотрела на него без обычной злости, напротив, с сочувствием. При всей своей жестокости она все-таки женщина, а женщины жалеют отцов-одиночек.

— Ничего, — повторил Максим. — Спасибо тебе… Как тебе здесь живется?

— Обыкновенно живется… Хорошо даже. Ты только не наказывай служащих за то, что они разрешили им помогать. У них и выбора-то особо не было, работать положительно некому, сестры сами от усталости едва живые… Ну, я и напросилась. Ты ведь им ничего не сделаешь?

— Нет, Маруся, им — ничего, не беспокойся.

Наверно, теперь ее можно разговорить. Глядишь, сболтнет что-то про своих оставшихся на свободе товарищей и их дела… она ведь не знает, что он не знает.

А вот о Митьке она едва ли что-то теперь скажет. Зачем повторять то, что, как она полагает, собеседнику известно лучше, чем ей? Чтобы душу потравить лишний раз? Первый Ростиславцев, похоже, сам оставил сына с этими Верой и Гришей, кем бы они ни были.

Это не его сын, в который раз повторил себе Максим. Даже генетически не его — хоть с первым Ростиславцевым они весьма похожи внешне, гены-то у них должны быть разными. Отец этого мальчика попросту погиб. Такое бывает. Зачем об этом беспокоиться? Других дел, что ли, мало?