— Максим Сергеевич, вы не спите? — спросил Жилин, входя. — Я изучил данные о движении противника. Старшина не хочет говорить этого прямо, но у большевиков с очевидностью есть местные проводники. По меньшей мере проводники. Иначе они не смогли бы с такой скоростью перемещаться в этих топях.

От усталости Максим плохо соображал, потому спросил:

— И что вы предлагаете в связи с этим предпринять?

— Я полагаю… нет, я уверен: у большевистских пособников есть семьи. Ваша задача как представителя власти — разыскать их, арестовать и допросить.

— Нам нужны имена их родных, перешедших к большевикам?

— Да на что нам те имена? — по интонации Жилина Максим понял, что тот мрачно усмехнулся. — Заздравный молебен заказать? Нет, нам нужны сведения о планах, маршрутах и убежищах красных партизан. Это военная необходимость.

Максиму вдруг сделалось очень душно:

— Но вы понимаете, что люди не станут выдавать своих родных?

— А вы понимаете, — полковник сел на свою койку и принялся стягивать сапоги, — что без этих сведений мы можем просидеть в Усть-Цильме хоть до весны, но так ничего и не добьемся?

* * *

— Ну, как вы тут устроились?

Ночевка в теплой горнице на пуховой перине не пошла на пользу, Максим чувствовал себя более разбитым, чем после сна на жердяном настиле под дождем. Однако надо было выполнять обязанности комиссара — проверять условия размещения личного состава. Вернее даже, напомнить, что начальство за солдатами приглядывает. Повторение истории с изнасилованием нужно сейчас меньше всего.

— Грех жаловаться, господин… то есть, виноват, товарищ комиссар, — ответил взводный.

Вытягиваться во фрунт он не спешил, но хотя бы с лавки поднялся, когда Максим обратился к нему. Для их разболтанного отряда это было уже неплохо.

Максим оглядел заполненный свободными от дежурств солдатами дом. Он был гораздо меньше, чем терем волостного старшины. Горниц здесь не предусматривалось, вся семья жила в одном помещении вокруг печи. Утварь глиняная и деревянная — вчера-то Максиму подали еду на фарфоре и мельхиоровую ложку.

В углу Максим приметил беспорядок — белые вышитые рушники валялись на не особо чистом полу. Рядом с ними — тряпичная детская кукла, простенькая, но украшенная цветными лентами.

— Вы чего чужие вещи раскидали? — Максим решил проявить начальственную строгость. — Приберитесь тут.

— Виноваты, товарищ комиссар! Это до нас так и было. Второпях, видать, хозяева собирались.

Максим нахмурился. Действительно, он еще приметил, что сени забиты свернутыми рыбачьими сетями и сельхозинструментами… Здесь явно жили небогатые люди, а инвентарь на селе ценится. Почему они бросили столько вещей?

— Я как прослышал, что дом пустой стоит, спужался, что отсырело внутри все, — продолжал словоохотливый взводный. — Ан нет, сырость не завелась, плесени нет. Жильем еще пахнет.

— Еще пахнет? — Максим нахмурился. — Как давно, по-твоему, здесь жили люди?

— Да как знать-то… Печь простыла, значит, не вчерась и не третьего дня ушли. Может, неделю назад, много две, вряд ли больше…

Что-то здесь не сходилось. Если дома пустуют давно, почему в них брошено столько вещей? Хозяева спешно освободили дом для постоя войска? После истории с изнасилованием нежелание жить с солдатней под одной крышей более чем понятно. Но ведь печь простыла… Тридцать домов… куда делись люди?

Максим вышел во двор, покрытый коровьими лепешками и куриным пометом. В ворота по-свойски вбежала лохматая лайка. Остановилась напротив крыльца, дружелюбно завиляла пушистым хвостом.

Максим остолбенел. В зубах собака сжимала кисть человеческой руки.

Глава 17

Быть может, под пулями оно и легче

Октябрь 1918 года

Ночью шел дождь, так что свежие собачьи следы были хорошо различимы на мокрой земле. Далеко идти по пришлось: следы вели к оврагу примерно в километре от ограды села. Кто-то прикрыл тела ветками, но довольно небрежно.

Спешно вызванный отрядный зауряд-врач, прикрыв лицо носовым платком, осмотрел трупы. Потом отошел и попытался закурить, но спички ломались в трясущихся пальцах одна за одной. Максим достал свои спички, поднес огня. Дождался, пока доктор раскурит папиросу, и спросил:

— Как давно и отчего эти люди умерли?

— От трех до шести дней назад, — доктор часто и глубоко затягивался. — Точнее в полевых условиях определить нельзя — сырость… Мужчины. У всех связаны руки. За спиной. Пеньковой веревкой.