Один зритель из срединных рядов несколько встревоженно оглянулся на Алёшину кабину, прежде чем сбросить подбородок на кулак, облокотившись на рукоятку сиденья, и приступить к просмотру. Алёша это заметил.

Шла пятнадцатая минута девятого, и фильм уже демонстрировал приличное зрелище: были показаны кадры с недавнего марша-протеста против пластмассовых изделий, где сцена того, как пластилины вместе бросают оземь кусок пластмассы, а затем в яростном безумии пытаются его поджечь, вызвала восторженный смех у зрительского зала, даже своего рода патриотическое чувство. Это групповое переживание было усиленно чувством, всякий раз возникающим хотя бы у одного присутствующего в зале, будто: «Мы созерцаем нечто великое». Необъяснимо, чёрно-белая картинка на экране кинотеатра у некоторых вызывала удивление, словно они видят подобное впервые или уже видели, но восхищаются. Можно было подумать, что зал кинотеатра, где транслировались фильмы никак иначе, кроме как в чёрно-белой гамме, был единственным местом, где чёрно-белое действительно понималось и принималось как чёрно-белое.

Работник «Дружбы» сидел в это время в потрёпанном и ненадёжном креслице за широкой во всю стену консолью регуляции звука, с той стороны которой находилось панорамное окно, искажённое двумя изгибами по левой и правой сторонам недалеко от их концов, что совпадало с формой самой кабинки. Вытянув правую руку, Алёша мог дотянуться до подставки под устройство для проигрывания плёнки, куда он предварительно и крепил бобину с фильмом. У противоположной окну стены находился небольшой рабочий столик, с лампой, стопками оставшихся агитационных газет и листовок и горсткой киноплёнки: с одной стороны от него возвышался необъятный шкаф, в два раза выше его владельца, где последний хранил бесчисленное количество бобин с плёнкой ставящихся или уже когда-то поставленных в «Дружбе» фильмов, скопированных им то-ли на память, то-ли на чёрный день; подле упомянутого столика, но с другой стороны – холодильник высотой по пояс, где Алёша тоже, наверно, что-то хранил. Возле холодильника, в углу – мусорный бак, где складировались одноразовые пластилиновые тарелки и в придачу к ним различные пластилиновые пищевые остатки. В двух шагах от мусорного бака, по правой стороне комнаты, плотная дверь заводила в помещение и выводила из него своего единственного, верного и постоянного пользователя, и хоть тот никогда не раскрывал её настежь, боясь ударить её в мусорный бак, который он никак не решался переставить, она служила ему и никогда его не подводила. Над дверью были подвешены настенные часы. Этим исчерпывалось обустройство Алёшиной рабочей комнаты.

Фильм шёл. Зрители охали и ахали. Особенно общительные разделяли друг с другом восторг, что было редкостью. Вероятно, такого эффекта не было бы, не сделав Алёша накануне то, результат чего лежал на узеньком столике, стоящим за его спиной.

Он встал с кресла, растянулся устало в стороны и с предовольным впервые за долгое время видом развернулся и направился к столику. Он включил лампу, и её сумрачный блеск осветил свёрнутую горстку чёрной плёнки. Схватив плёнку кончиками рук, Алёша развалисто зашагал к мусорному баку, где и оставил её. То были рекламные кадры, предназначенные для самого начала настоящей видеозаписи и составляющие, в сущности, основной заработок «Пластфильма». При попадании плёнки в Алёшины руки, его смутило то, что то самое рекламное начало рассказывало о новых изделиях из пластмассы: что-то из сферы детских развлечений и для домашнего хозяйства. Он это нашёл крайне предосудительным и, более того, компрометирующим уже совершённые усилия в долгой идеологической войне против пластмассы, ввиду чего решил правильной мерой оторвать всё, что по его пониманию было абсолютно ненужным. О сделанных вложениях и возможных доходах «Пластфильма» он, видимо, и не догадывался. Впрочем, он и не заморачивался. Вернувшись на место за панорамой, Алёша потерял всякую задумчивость в лице.

По прошествии нескольких минут, в кинозале из ниоткуда обнаружился некто, ступавший ровным, но спешным шагом. Новоприбывший незнакомец подошёл к одному из сидящих в креслах зрителей и, приблизившись к нему, что-то тому сообщил. Последний, в свою очередь, кажется, передал то же сообщение, повернувшись к другому зрителю через несколько мест в том же ряду (все зрители расселись в двух, а то и в трёх местах в ряду друг от друга). Трое направились к выходу, а за ними, из любопытства, последовали ещё несколько человечков. В зале началась своеобразная неразбериха, и зрители – кто из того же любопытства, а кто из страха – стали массово покидать зал. Не позднее, чем через пять минут, больше половины пришедших ушли в неизвестном направлении, и лишь дюжина остались на местах. Алёша, растерянный и испуганный, побежал к выходу.

Вытолкнув двери, подобно тому, как он это сделал накануне при приветствии зрителей, причём, с тем же ужаснувшимся до холодной дрожи видом, Алёша сразу заметил два знакомых профиля, придерживающих друг другу дверь во «Дворец», и ринулся за ними. То, что увидел он внутри, поразило его: гладко обработанный, словно отточенный и ламинированный, пластилин убранства «Дворца» отбрасывал стройный блеск, служивший утончением чёрно-белой романтики; разодетые под консьержей «слуги при "Дворце"», бывшие в действительности обычными работниками кинотеатра, кротко переходили от посетителя к посетителю и обслуживали стоящих с вопросительным видом гостей. Костюмы слуг, и вправду занимавших именно так сформулированную в рабочем договоре должность, были непременно изысканнее и роскошнее простенького Алёшиного. Побудь он подольше во «Дворце», даже посреди этой погони, он поймал бы глазом практически незаметную особенность «придворного стиля»: каждому слуге, помимо пошитого под него собственно костюма, подбиралась рубашка с воротником под овал лица. Но поскольку лица у всех слуг были овальные, рубашки были одинаковые.

Среди густой толпы, Алёша нащупал взглядом знакомые спины, заходящие в кинозал, и бросился вслед.

Дверь приоткрылась тихим мановением. Напрягавший своё внимание Алёша обернулся, чтобы убедиться, что ни один слуга не заметил его входа в кинозал, и, сохраняя тишину движений, переступил порог. Дверь закрылась сама.

Сказки о разбитых сердцах не всегда рассказывают исчерпывающую историю о разбитых сердцах. Обычно они останавливаются на сюжетах безответной любви, где горящий пламенем влюблённый изнемогает в мысли и чувстве по, как принято говорить, «объекту любви», и где само пламя переливается из одного цвета в другой по мере трансформации чувства: от пунцового пламени как жаждущей плоти страсти до рыжего пламени принимающей, вдохновляющей любви. Движение такой трансформации может быть направленно в обратную сторону и в любую другую. А любовь, на которой завязывается интрига, не всегда даже безответная, по крайней мере поначалу. Но сердце бьётся не только такими сюжетами. Есть, например, ещё белая и чёрная любовь, которые редко существуют по-отдельности и чаще всего составляют одно чувство. Чёрная любовь – это ненависть.

Забитый кинозал вмещал порядка двух с половиной сотен пластилинов и пластилинок на местах и с сотню обступивших ряды, плотно прижавшихся между собой в тесной толкучке. Многие смеялись, улыбались и заметно радовались, пристально наблюдая за киноэкраном. Благодатью, которой внимала такая многочисленная аудитория, стала классическая комедия, снятая пару десятилетий назад, когда Алёша был ещё подростком, и содержащая по большей части юмор, так сказать, «насильственных недопониманий»: один ткнул другого палкой, тот упал, затем встал, осмотрелся и никого не обнаружил, потому что первый хитренько спрятался. А после – бег друг за другом! Алёша был знаком с жанром, но никогда не подумал бы, что подобный показ в сегодняшнее политически напряжённое время представит для зрителя такой интерес. В лёгком недоумении, Алёша обратился к стоящему поблизости незнакомцу:

– По чём билеты? – осведомился Алёша.

– Бесплатно, – не пожелал вступать в подробное обсуждение незнакомец.

– Бесплатно? А в чём соль?

– «Дворец» уже не в первый раз устраивает такие показы, – раскошелился на пояснения человечек – и я даже больше скажу – не только такие! В прошлом месяце они ставили классику, только всякие грустные фильмы. Теперь, видно, решили по комедиям пройтись. Но мне, если хотите, – вошёл в азарт незнакомец – наплевать, что я этот шедевр уже в пятый, пожалуй, раз смотрю: я лучше вечер на это потрачу, чем ещё раз в ту зассанную помойку пойду!