В этой ситуации новгородцы выступили с неожиданным демаршем. Зимой 1385/86 года, на второй неделе Великого поста (11–18 марта), после отъезда московских бояр и под впечатлением их вымогательства, новгородцы собрались на общегородское вече и постановили впредь не обращаться к митрополиту по вопросам апелляционного суда, но беспрекословно принимать приговор новгородского владыки Алексея (37, 342). Вероятно, за этим решением скрывались и энергичные происки мятежного владыки Дионисия Суздальского, заручившегося сильной поддержкой в Константинополе, и споры о церковных «сферах влияния» на Русском Севере. Вторая причина кажется более убедительной. Московский митрополит Пимен поддерживал владыку Стефана Пермского в его спорах с новгородским архиепископом. Возмущенные новгородцы желали отомстить митрополиту.

Новгородское своеволие не только подрывало престиж московского митрополита, но и лишало его доходов от судебных пошлин. Ясно было, что Москва рано или поздно встанет на защиту прав «своего» митрополита. Но и новгородцы не любили уступать внешним силам.

Повествуя о московско-новгородских спорах 90-х годов XIV века, создатель Троицкой летописи (митрополит Киприан?) с осуждением отозвался о характере и привычках новгородцев: «Таков бо есть обычаи новогородцев: часто правают ко князю великому и паки рагозятся. И не чудися тому: беша бо человеци суровы, непокориви, упрямчиви, непоставни… Кого от князь не прогневаша, или кто от князь угоди им, аще и великии Александр Ярославич не уноровил им? И аще хощеши распытовати, разгни книгу, Летописец великии русьскии, и прочти от великаго Ярослава и до сего князя нынешняго» (72, 438).

Новгородцев часто подводили их самоуверенность и недооценка противника. Они не считали разоренную Тохтамышем Москву способной к общерусскому военному предприятию. Но в этом они ошибались. Конечно, Московское княжество было страшно разорено и обезлюдело. Однако Дмитрий своим «тарутинским маневром» (в костромском варианте) сохранил дружину и, пополнив ее за счет человеческих ресурсов ярославского и костромского Заволжья, способен был двинуть на Новгород весьма значительные силы.

Но Дмитрий не хотел воевать в одиночку. Он понимал, что неудача в борьбе с Новгородом — срыв уплаты назначенного Тохтамышем чрезвычайного «выхода» — может стать для него роковой, и копил силы для безусловной победы. И как полководец, и как политик он знал, как важно правильно определить место и время главного удара. При любой ошибке в этом вопросе война с Новгородом могла затянуться и перерасти в войну с Литвой. А этого Москва в ту пору совсем не хотела.

Известно, что при обороне Москвы от Тохтамыша впервые были использованы «тюфяки» — примитивные пушки. Поэтому не будет анахронизмом сказать, что «в воздухе пахло порохом», но ни Москва, ни Новгород не спешили произвести первый выстрел.

В 1384 году помимо обычных городских пожаров новгородцы пережили странное и небывалое бедствие.

«В то же лето бысть помрачение на многы дни и нощи, и потки (птицы. — Н. Б.) падаху на землю и по воде, и не ведяху, камо летети; а людие не смеяху ездити по озерам и по рекам, и бысть в крестианех скорбь и туга».

Далее летописец помещает традиционное рассуждение о причинах бедствий вообще и этой наступившей среди белого дня тьмы в частности:

«Тоже, братие, Бог казнить ны (нас. — Н. Б.) по нашему согрешению, кажа (направляя. — Н. Б.) нас на покаяние, да быхом ся покаяле от злоб своих; казнив, помилуи, Господи; и бысть свет, и ради быхом».

Многодневное «помрачение» было вызвано дымом от пожаров лесов и торфяных болот. То, что один летописец представляет как почти мистическое явление, другой объясняет просто и понятно: «Погореша леса и сена по пожням, и в Новегороде бысть помрачение на многим дни и нощи» (55, 143).

В следующем, 1385 году 14 июня вспыхнула Торговая сторона Новгорода: «А людии сгоре 70 человек: лют бо бяше велми пожар» (18, 380). А 1 января 1386 года произошло солнечное затмение, продолжавшееся два часа (289, 558).

Для человека той эпохи всё вокруг было как бы двухмерным: реальным и символичным. Огонь и дым всегда служили символическим образом войны. И война вскоре пришла на берега Волхова.

Зимой 1386/87 года князь Дмитрий Иванович решил, что настало время свести счеты с Новгородом.

(В своей «Истории Российской» первый русский историк В. Н. Татищев предварил рассказ о новгородской войне следующим рассуждением: «Новгородцы, слышавше князя великого Дмитриа неудачу с резанским Олегом и что сын его задержан во Орде, не хотяху дани и выхода слати. Мнозии же от них, шедше на Волок и собравшеся тамо, идоша на Волгу, множество купцов пограбиша и люди разориша. Князь же великий посыла к ним, но архиепископ Алексей подстрекаше новгородцы не покорятися князю. Он же терпе, доколе умирися со Ольгом резанским» (71, 161). Но трудно сказать, сам ли Татищев увидел связь между событиями, или эту связь указал ему не дошедший до нас древний источник.)

Для похода на Новгород Дмитрию Ивановичу удалось собрать под свои знамена практически все княжества Северо-Восточной Руси. Риторика новгородской войны во многом повторяла риторику общерусского похода на Тверь в 1375 году. Новгород своими действиями — задержкой с уплатой «черного бора» и разбойными действиями ушкуйников на Волге — наносит ущерб всем участникам коалиции… Князья должны сообща, под руководством великого князя Владимирского, наказать зазнавшихся новгородцев… Мечта о богатой добыче не озвучивалась, но, безусловно, подразумевалась.