Во время московско-новгородской войны литовские князья не проявили боевого пыла. Похоже, что новгородцы именно по этой причине выпроводили Патрикия Наримонтовича. Однако присутствие Гедиминовичей на Волхове имело скорее политическое, чем военное значение. И потому владыка Иоанн утвердил договор с литовским князем Семеном Ольгердовичем.

Москва и Константинополь… Москва и Орда… Москва и Литва… И вот теперь — Москва и Новгород… Поход достиг своих конкретных целей. Но решен был, так сказать, «рабочий вопрос». В стратегическом отношении мало что изменилось. Характер отношений между Новгородом и великим княжением Владимирским остался неизменным. До тех дней, когда длинные обозы с новгородским серебром и закованными в цепи боярами потянутся в Москву, оставалось еще целое столетие.

Князь Дмитрий Иванович Донской поставил себя в русской истории достаточно высоко, чтобы не нуждаться в котурнах. Его живая личность — со всеми ее удачами и неудачами, достоинствами и недостатками — гораздо интереснее для потомков, нежели лубочный образ непобедимого богатыря. А потому не пропустим в жизнеописании князя и темной страницы — его неудачной войны с Рязанью. А начнем мы наши разыскания с того, что отделим реальность от мифа.

Летом 1380 года рязанский князь Олег, спасая свою вотчину, заискивал перед Мамаем. А через два года он с той же целью указал Тохтамышу броды на Оке. Отмщение пришло через несколько месяцев, когда Дмитрий Московский окончательно опустошил и без того опустошенное татарами Рязанское княжество. Такова обычная картина московско-рязанских отношений, растиражированная множеством учебников и солидных трудов. Но эта картина — обычный исторический миф, созданный в соответствии с присущим обывателю черно-белым представлением истории. В жизни всё было сложнее и многоцветнее…

Рязанское княжество находилось между ордынским молотом и московской наковальней. В сходном положении было и зажатое между Литвой и Москвой Смоленское княжество. Такая география заставляла местных правителей вести уклончивую политику, постоянно лавируя и выскальзывая из опасного положения. По существу, это была непрерывная борьба за выживание. Используя в этой борьбе все доступные им виды оружия, местные князья предстают перед потомками в образе беспринципных злодеев. В действительности же эти суровые люди заслуживают если не прощения, то во всяком случае понимания.

«До сражения 1380 г. на Куликовом поле московско-рязанские отношения не отличались определенностью» (221, 205). Это наблюдение современного историка можно продолжить: отношения «не отличались определенностью» и после Куликовской битвы. Более того, московско-рязанские отношения на протяжении всего XIV столетия отмечены иррациональностью и непредсказуемостью. Стороны заключают договоры только с тем, чтобы их немедленно нарушить, мстят друг другу за какие-то неведомые нам и, вероятно, глубоко личные обиды, задыхаются от ненависти — и вдруг по одному слову преподобного Сергия Радонежского раскрывают объятия, заключают вечный мир, скрепляют его узами неравного брака и никогда более не поднимают руки друг на друга…

Вся эта фантасмагория, возможно, имела какое-то рациональное объяснение. Но оставим истории ее загадки.

Известно, что исторические мифы бывают «белые» и «черные». Не посягая на историческую мифологию как таковую — ибо только в виде мифа история становится пригодной для массового потребления, — заметим, что «черный миф» об Олеге Рязанском — предателе общерусского дела — рассыпается при свете научной критики.

Прежде всего, Олег, насколько известно, по состоянию на лето 1380 года не имел каких-то письменных или устных обязательств поддерживать Дмитрия в войне с Ордой. Соответственно, и его отстраненность от Мамаева побоища едва ли заслуживала клейма «предательства». Скорее, это «гибкая политика» или банальный эгоизм, которым грешили все тогдашние князья.

Победа на Куликовом поле позволила Дмитрию говорить с Олегом в повелительном тоне. И первым делом он заставил рязанского князя «оформить отношения» с Москвой. Летом 1381 года между Дмитрием Московским и Олегом Рязанским был заключен договор, согласно которому устанавливалась вассальная зависимость Рязани от Москвы. Олег клялся поддержать Дмитрия как «брата старейшего» в случае войны с Литвой или Ордой (8, 30). При этом рязанский князь уступал Москве некоторые пограничные волости.

Однако этот договор никто и не собирался соблюдать. Уже летом следующего года, когда полчища Тохтамыша двинулись на Москву, Олег Рязанский и пальцем не шевельнул, чтобы выполнить обязательства и помочь Дмитрию отбиться от Орды. Впрочем, так поступили и все остальные князья, связанные с Москвой союзными и вассальными отношениями. Московские книжники горько упрекали Олега в том, что он якобы указал Тохтамышу броды на Оке. Но этот упрек отдает чем-то личным, нарочито клеветническим, и по меньшей мере грешит анахронизмом. Во времена Дмитрия и Олега «собственно броды на Оке находились только в верхнем течении реки, вдалеке от исторических границ Рязани» (221, 207). Что касается Средней Оки, то здесь был один общеизвестный брод — «Сенькин брод» в районе Серпухова. Им, вероятно, и воспользовался Тохтамыш в своем походе на Москву.

Не имея сил сопротивляться Тохтамышу и не желая упасть на колени перед ним, Олег Рязанский бежал из княжества. Это был акт самосохранения. Но после ухода Тохтамыша именно Олег — по неясным причинам — был назначен великим князем Дмитрием Ивановичем «козлом отпущения» за позор всего княжеского сообщества.

Едва успел Олег вернуться в разоренную Тохтамышем Рязань, как над его головой разразилась новая буря. Вопреки общепринятым нормам междукняжеских отношений Дмитрий Московский без предупреждения («сложения крестного целования») двинул свои полки на опустошенное Тохтамышем Рязанское княжество. Соответствующим образом настроенные своими воеводами, московские воины страшно разгромили Рязанскую землю: «и огнем пожгоша и плениша вся, и пусту всю сътвориша; злее ему (Олегу. — Н. Б.) стало и татарьскиа рати» (42, 81).