Технический состав стал эти съемки готовить.

А я решил послонялся по округе. Искал единения с Родиной. Это входит в подготовку к матчу с Карповым — моральная закалка. Моральная, нравственная, физическая и, наконец, собственно шахматная. Я изучаю дебютный репертуар Анатолия, ищу неожиданные повороты, готовлю сюрпризы. Он это знает, и в свою очередь изучает мои партии, и тоже готовит подкопы. Я знаю, что он знает, и учитываю это при подготовке. Он знает, что я знаю, что он знает, и тоже учитывает. Я знаю, что он… далее до бесконечности. А поскольку бесконечность — это много, поскольку объять необъятного никто не может, то лучше и не тратить силы впустую. А их, силы, копить. Аккумулировать. Они, силы, очень даже пригодятся там, в Западном Берлине. В каменных капиталистических джунглях я буду вспоминать эту берёзовую рощу, эти луга, это небо, и мне сразу станет лучше. А вспомню хороших и верных товарищей, то и вовсе превозмогу всё.

Нет, ирония иронией, но истинная привязанность не к берёзкам, а к людям. Вот я, положим, могу купить себе виллу где-нибудь на острове в южном море, перевезти туда девочек, старших и мелких — но ведь будет скучно и тоскливо. Что за счастье, если кругом чужие? То есть внедриться в общество можно, люди там преимущественно добрые и почти всегда — вежливые, если места знать. Но всё равно чужие. Это как жить в отеле, пусть самом роскошном — не своё, и всё.

Хотя зависит от характера. Некоторые и в отелях преспокойно живут, и на островах, и в Парижах не теряются. Борис Васильевич Спасский, агитирует и агитирует, скучно, мол, Миша, давай, брат, ко мне.

Вот: скучно ему.

У нас не заскучаешь. То в колодец полезешь, то в кино снимаешься. Эпизоды со мной уже сняты. Ролька у меня крохотная, немецкий фон-барон, но для фильма Чижик — это хорошо. Привлечёт внимание. Хотя по сравнению с Высоцким я маленький пригорочек рядом с Эльбрусом. Но тактика накопления мелких преимуществ должна сработать.

Я дошёл до деревни.

Брёл по улочке. Кое-где вяло брехали собаки, не пугая незнакомца, а давая знать, что здесь место обжитое, хозяева справные, ведите себя пристойно.

Веду. Глазею, но не откровенно.

Избы крыты соломой, точно в стародавние времена. Хотя выглядят и неплохо, видно, солома не старая, не гнилая. Сами избы невелики, но не сказать, чтоб уж совсем крохотные. На игрушки непохожи, никаких резных наличников, никаких флюгеров с петухами. Чисто, практично. Всякий двор окружен плетнём, тоже на вид вполне годным, готовым стоять долго. Надворных построек не заметно, может, за домом прячутся. Растут подсолнухи, растут большие ромашки, растут георгины, и прочие цветы. Помидоры, впрочем, тоже растут. Но огороды, похоже, тоже за избами, в тылу.

Занавески на окнах шевелятся. Смотрят за мной: что за человек? зачем он здесь?

На улице — колодец, закрытый. Нет, не на замок, просто дверцей. День стоял жаркий, можно бы и напиться, но я не решился. А вдруг здесь староверы живут, пришло в голову, и не любят, чтобы чужие пользовались ведром и кружкой? Нет, Паша бы сказал. Ну, тогда просто — не пью я сырой воды. Никто не пьёт, во избежание поносов. Жара же, а память о холере жива. Да хоть и не холера. И вообще, довольно с меня колодцев.

Где-то готовили кашу. Пшенную, чую по запаху. На летней кухне. Что ж, тоже еда, углеводы, немного белков. Энергия!

Так я прошёл Стожары из конца в конец, прошёл, и никого не встретил. Может, час такой у них, час всеобщего отдохновения, сиеста.

За околицей вид живописный: невдалеке рощица, почти двойник той, в которой мы разбили лагерь. Чуть сбоку — река, вернее, речка, речушка, по берегам которой обильно росли кусты и деревья, всё больше ивы. И луга. Трав здесь в изобилии, дух над лугом медовый, и неудивительно, что люди пчеловодством занялись. И да, пчёл здесь немало, но они — создания занятые, на меня внимания не обращали. Летали туда, летали сюда, все в хлопотах, что им какой-то Чижик?

Я прошёл к речке, ещё километр. Неширокая, но не сказать, чтобы слишком узкая. Река районного значения.

На берегу с удочкой сидел человек в годах, похожий на то ли на Чехова, то ли на старика Хоттабыча: в пиджачной паре из белого полотна, украинской вышитой сорочке и твёрдой соломенной шляпе канотье. Но бритый.

Поздоровались.

— Что, молодой человек, обозреваете окрестности? — спросил бритый Чехов.

— Обозреваю, — согласился я.

— Обозревайте, обозревайте, — благодушно сказал Чехов. — Места здесь чУдные, днём. А ночью чуднЫе, — он поменял ударение. Днём — на первый слог, ночью — на второй. — Особенно грядущей ночью.

— Эхо прошедшей войны?

Чехов взглянул на меня с интересом:

— Помните ещё?

— Знаю, — ответил я.

— Ну да, ну да. Конечно. Знаете. Так что, если вам дороги жизнь и рассудок, сидите этой ночью дома, в кругу света, в компании добрых друзей, за обильным столом, сидите, беседуйте о чём-нибудь возвышенном, и не поминайте всуе сил тьмы: этой ночью они особенно отзывчивы.

— Вы артист? — спросил я.

— Так заметно? — не без гордости ответил он.

— Дикция, ритм…