— Вы ведь не лётчик, не космонавт? Ростом не вышли, да и на вид…

— Не лётчик.

— И не танкист. Вообще не кадровый военный. Выправки нет. Осанка неплохая, но штатская.

— Верно.

— Но у вас «Красная Звезда» и вы Герой Советского Союза, правильно?

— Правильно.

— При этом вы по виду, извините за выражение, интеллигент. За какие заслуги интеллигент в двадцать пять лет может иметь эти ордена? Может, вы Бомбу гробовую изобрели? Опять непохоже. Глаза у вас для технаря неподходящие. Глуповатые у вас глаза, извините ещё раз. С такими глазами в самый раз в кино сниматься, в театрах играть комсомольцев-добровольцев, но за это разве «Трудовое Знамя» заработаете, и то годам к пятидесяти. А вам ведь и двадцати пяти нет, я угадал? И «Трудовое Знамя» тоже есть.

— Двадцать пять будет осенью, — хладнокровно ответил я. Спокойствие, только спокойствие!

— Так за что же вас наградили, позвольте старику полюбопытствовать.

— «Красная Звезда» — за мужество и отвагу, проявленные при задержании особо опасного преступника, — я всем видом выражал полную безмятежность.

— А Героя получили…

— За мужество и героизм, проявленные при выполнении особо важного задания.

— Понятно, понятно, — закивал генерал. — Героев без героизма не бывает. Ах, я старый болван, держу вас во дворе, словно не с героем дело имею, а с дачником.

— Чем дачники-то вам не угодили?

— Ничем. Да их у нас и не бывает, дачников.

— Тогда совсем непонятно.

— Потому и не бывает, что мы их не привечаем, — терпеливо объяснил он.

Мы зашли в дом. Сначала хозяин, затем я. Миновали сени, прошли в горницу

Бедненько, но чистенько. Нет, не бедненько. На грани аскезы. Ничего лишнего, да и необходимого не сказать, чтобы много. Стол дубовый, вечный, столешница крашена скучной казенной краской серо-зеленого цвета. На столе на жостовском подносе спиртовка Felix с чайничком, да два стакана в железнодорожных подстаканниках, вот и все роскоши.

У стола — два табурета, тяжёлые, опять же крашеные в скучный цвет. На стене карта СССР, старая, ещё с Карело-Финской ССР, размером с раскрытую «Правду». Книжный шкаф с томами жёлтой детской энциклопедии, справочник фельдшера из шестидесятых, справочник ветеринара оттуда же, краткий философский словарь, и дюжины три книг, включая «Басни» Крылова, пятьдесят четвертого года издания.

Брантер меня не торопил, дал осмотреться.

— Не желаете ли чаю? С мёдом?

— Благодарю, но нет. У меня после мёда небо в огне.

— Правда? Это хорошо, — оживился генерал.

— Чего же хорошего?

— Значит, чувствительность нервов сохранена, — пояснил генерал. Пояснил, но яснее не стало.

Тогда Брантер продолжил:

— Вы, быть может, подумали, что в мёде есть галлюциногены? — слово «галлюциногены» он выговорил легко и свободно. — Уверяю вас, мёд хороший. Отличный мёд. В стародавние времена стожарский мед шёл исключительно во флот: его перед вахтой давали вперёдсмотрящим, чтобы лучше видели. Потому что мёд не только обостряет зрение, но и расширяет диапазон видимых волн, — сейчас он говорил, как школьный учитель. — Обычный глаз, заезженный ярким светом, непривычный ко тьме, не видит того, что видит глаз чуткий. А мёд, вернее, полезные вещества, содержащиеся в нем, помогает раздвинуть границы, заглянуть в инфракрасный диапазон. Это знали двести лет назад, а потом позабыли. Появились ночезрительные трубы, бинокли, локаторы, а, главное, кораблей стало много, на всех мёду не напасёшься. И наука стала высмеивать дедушкины предрассудки и бабушкины суеверия, не без того. Век пара, век дизеля, век электричества! Плюс жизнь… Знаете, когда я впервые попал на танковый завод, меня поразило, что рабочие почти глухие. То есть удивительного ничего, танки клепать — дело громкое. Слух и подсел. А сколько вокруг нас всякого шума, не счесть! — видно, генерал истосковался по слушателям, раз пустился в разговоры.

— Шума много, — подтвердил я, — но я никогда прежде не слышал, чтобы над нами были сполохи.

— Так они не везде, — ответил Брантер. — У нас тут аномалия, вроде магнитной, но не магнитная. И от неё сияния, вроде северных, но не северные.

— И после вашего мёда они всякому видны?

— Э, нет. У многих слепота далеко зашла. Пьянство губит. Вы, наверное, пьёте мало? Спиртного то есть?

— Мало, — согласился я.

— Значит, не безнадежны. А если прикладываться, часто и помногу, тут чайной ложечкой мёда не обойтись. Я тоже прозрел не сразу.

— То есть свет мешает?

— Шум. Акустический, оптический, волновой. В двадцатом веке электромагнитные волны проникли в каждый дом. Это в кино шпион хранит рацию в школьном портфеле, а на моих глазах строили передатчик Коминтерна в Затишье, пятьсот киловатт на антенну. Пятьсот киловатт — в пространство! Поначалу земля вокруг антенн была усеяна мёртвыми птицами — так на птиц действовали радиоволны. О людях и говорить не хочется. Потом, конечно, приняли меры, но то потом. Да и помимо радио… То, что в каждом доме по проводам идёт переменный ток в пятьдесят герц, думаете, пустяк? Поинтересуйтесь исследованиями Витгоффа и Шульца, одна тысяча девятьсот первый год, узнаете много интересного. Поймете, почему мы здесь не стремимся к электрификации.

— Боитесь электромагнитного шума?

— Не боится тот, кто ничего не знает. Но больше всего следует опасаться шума ментального. Давеча я прочитал в «Правде», что в столице Народной Республики Мозамбик завершил работу пленум центрального комитета партии ФРЕЛИМО, и его участники обсудили ход выполнения социально-экономических директив, принятых третьим съездом партии. Зачем?

— Что — зачем?

— Зачем мне, моим односельчанам, да вообще всем людям это знать? Где мы, где Мозамбик? Как, кстати, зовут президента Мозамбика?