Я не удержался и присвистнул.

Ну да! Ну конечно! На тот момент никто знать не знал, что Оксон отыскал источник-двенадцать, вот Гросс и не сообразил, что эта документация окажется столь важна для его зарубежных хозяев. Решил отойти от дел, а его начали искать. И нашли.

Но те — понятно как. А каким образом на Хариус вышел Городец?!

Может, и стоило бы промолчать, но коньяк развязал язык, вот я и спросил:

— Георгий Иванович, вы ведь не случайно нас тот дом караулить поставили?

Городец кивнул.

— Не случайно. Были резоны, помимо возможного появления диверсантов.

— Эльвиру Хариус по делу Врана разрабатывать взялся? — высказал догадку Альберт Павлович.

Эдуард Лаврентьевич озадаченно встрепенулся.

— Это как?

Новоявленный полковник плюхнулся в кресло и откинулся на спинку.

— Эльвира Хариус с января безуспешно добивалась перевода в столицу, но госбезопасность никак не согласовывала её включение в армейскую квоту. По этой категории требовалась чуть ли не личная резолюция Черника.

— Слышал что-то такое, — подтвердил контрразведчик, усевшись на подоконник и закурив. — И что с того? С её переводом не всё чисто?

— Уверен в этом на все сто! — заявил Георгий Иванович, вскрывая новую коробку папирос. — Ты не в курсе, но Врана задержали на основании показаний его жены. Ту шантажировали интрижкой с кем, как ты думаешь?

Эдуард Лаврентьевич глубоко затянулся, пыхнул дымом и усмехнулся.

— Следуя твоей логике, охмурил её Юрий Швец. Ты начал копать, он психанул и устроил бойню. Или думаешь, дело было не только в ревности, а то и вовсе не в ней?

Городец досадливо поморщился.

— Как-то так, — нехотя признал он и вновь саданул кулаком по столу. — И ведь я почти на Гросса вышел! Почти дотянулся!

Альберт Павлович насмешливо откашлялся.

— При всём уважении, Герман Хариус никак не мог быть Гроссом. Всё, что его в жизни интересовало, — это книги и шахматы!

— В тихом омуте черти водятся! — парировал Городец. — Но дело даже не в этом! Если кто-то из Хариусов и был Гроссом, так это Эльвира! Вечно считала, что ей все кругом должны!

— Ты предвзят!

— Товарищи! — повысил голос контрразведчик. Он соскочил с широкого подоконника, подошёл к столу и вдавил окурок в пепельницу. — Смею вас уверить, что всё это была инсценировка! Швец никого не убивал!

Я бы точно поразился неожиданному известию до глубины души, если б не растащило после выпитого, а вот как умудрились сохранить невозмутимость остальные — просто не представляю. Альберт Павлович, такое впечатление, и бровью не повёл, а Георгий Иванович какое-то время молча взирал на товарища, затем распустил узел галстука и потянулся за бутылкой.

— Излагай! — потребовал он, разливая по стаканам коньяк.

Я решил, что на сегодня мне уже хватит, но отсидеться в уголке не вышло.

— Пей со всеми или уходи! — отрезал Городец, прекрасно зная, что никуда я теперь не уйду.

Зараза! Меня ж тогда от любопытства на тыщу миллионов малюсеньких кусочков разорвёт!

К счастью, в одном из бумажных пакетов обнаружились виноград и персики, хоть какую-то закуску на стол выставили.

— Эд, не тяни! — потребовал Георгий Иванович, когда мы выпили.

Тот с самодовольным видом всех оглядел, потом запрокинул голову к потолку и вроде как начал цитировать протокол осмотра места преступления:

— При изучении тела Эльвиры Хариус с задействованием ультрафиолетового источника освещения на правом плече были обнаружены мазки крови, размером и формой совпадающие с отпечатками руки в перчатке — точнее, трёх пальцев. По предварительным выводам, их оставили при перемещении тела с пола на диван, однако на руках предполагаемого убийцы следов крови не обнаружено, как не были найдены в квартире и окровавленные перчатки.

— А сама себя она хватануть не могла? — предположил Альберт Павлович.

— Правой рукой — нет, а левая у неё тоже чистая.

На какое-то время в кабинете воцарилась тишина, затем Городец спросил:

— Что ещё дал осмотр?

Эдуард Лаврентьевич покачал головой.

— Ничего. Мы не нашли ни перчаток, ни следов уничтожения оных, хотя были осмотрены все квартиры, места общего пользования и придомовая территория.

Георгий Иванович кивнул.

— Посторонний проникнуть в дом и незаметно выбраться из него никак не мог — значит, действовал кто-то свой. Едва ли это был сам Гросс. Скорее кто-то из его подручных. Либо его насторожил мой интерес к сообщнице, либо задержание диверсантов.