Он отнес бутылку на кухню, где лунный свет был ярче, осторожно достал из шкафчика стакан и налил себе на два пальца. Первый глоток запел у него в горле. О-о-о, да! Затем он завершил ритуал, закурив сигарету. Да, мама! В его отставке, по крайней мере, это казалось уместным. Нет ничего плохого в том, что человек, который всю жизнь много работал, выпивает и покуривает.

В полночь.

В темноте.

В нижнем белье.

Что ж...

К черту все это,– снова подумал он.

Он осушил бокал и налил себе еще. На этот раз всего на полтора пальца. Черт возьми, он много раз слышал в передачах о здоровье, что несколько напитков в день могут даже быть полезны, снижать уровень холестерина или что-то в этом роде. Что может быть плохого, особенно для человека с больным сердцем?

Он сделал еще один резкий глоток.

И тут он услышал шаги.

Черт! Кэсси спускается по лестнице!

Меньше всего ему хотелось, чтобы она застала его в полночь за тем, как он украдкой покуривает. В нижнем белье. Он спрятал стакан в шкаф, а сигарету выбросил в раковину. Затем он вернулся в фойе, стараясь казаться как можно более непринужденным.

В полночь в нижнем белье.

Странно.

Свет в холле на площадке второго этажа оставался выключенным. И длинная лестница была пуста.

Осел,– во второй раз назвал он себя. Он был уверен, что слышал, как Кэсси спускалась по длинной лестнице.

Вернулся на кухню, чтобы забрать свой напиток.

Что, черт возьми, происходит? Это что, какая-то чертова шутка?

Не прошло и двух секунд, как он снова услышал их на кухне.

Шаги. Медленные, но уверенные шаги.

Только на этот раз они снова поднимались по лестнице. Он бросился обратно в прихожую. Включил хрустальную люстру.

На лестнице никого не было.

Ладно, я все еще потрясен этим сном, или что там еще, черт возьми, было. Это было единственное возможное объяснение...
– по крайней мере, он так думал.
– Я как маленький ребенок, который боится темноты и хочет, чтобы мама прогнала монстров!

Люстра погасла, а Билл вернулся на кухню. Он допил свой бокал, но потом...

Святая матерь...

Он уронил стакан, когда почувствовал, как чья-то рука мягко коснулась его плеча сзади. Стекло разбилось, разбрызгав мокрые осколки по кухонному полу.

Он резко обернулся и, несмотря на страх, понял, что там ничего нет.

И ошибся.

В освещенной луной темноте перед ним стояла стройная молодая женщина.

Ухмыляющаяся.

Она была обнажена, с бледной, как сливки, кожей. Просто стояла там.

Билл не мог пошевелить ни единым мускулом.

Тонкие руки молодой женщины вытянулись вперед. Ее белые руки коснулись его груди, но прикосновение, казалось, растворилось. Ее руки казались осязаемыми только на мгновение, затем они исчезли в его груди.

Призрак, прикасающийся к нему.

Но теперь он знал, кто этот призрак.

Длинные черные волосы с белой прядью на правой стороне.

Это была Лисса, его мертвая дочь.

Хуже всего было очевидное увечье.

Ее груди исчезли, как будто отрезанные, оставив только две изогнутые линии черных швов на их месте.

– Я теперь в Aду, папа, - сказала она, но голос лился из ее рта, как испорченная темная жидкость.

Затем призрак исчез.

Я облажался,– заключил Билл, вытирая лоб рукавом футболки.

Конечно, никакого призрака не было. Ничего подобного не было. Но были галлюцинации, оптические иллюзии и ужасные образы, порожденные подсознанием. Имели место силы внушения от неизвестных и не поддающихся расшифровке травм и стрессов. И визуальные трюки, вызванные алкоголем.

Билл перевел дыхание. Он не хотел, чтобы это его беспокоило. Он был зрелым мужчиной, а не психом. Он вылил дорогой, восемнадцатилетней выдержки виски в раковину на кухне, отделанную латунью и фарфором. Он с бульканьем исчез, оставив в воздухе свой теплый аромат.

Хватит,– твердо решил он.

Лисса мертва. Это была худшая трагедия в его жизни, и она, очевидно, оставила свои душевные шрамы. Правда, все эти шрамы, вероятно, никогда не исчезнут полностью, и он понимал это.