— Да все мы жалеем, — говорит Сенан. — Этот дружок вкатился сюда, все ему поверили, что он наше спасение. А он все это время нас в жопу имал.

Молча наблюдавший из своего угла Март встрепенулся.

— Падди Англичанин — фигня, — говорит он. — Выкиньте из головы. Грызун-вредитель, не более того, занесло его на нашу землю, да и подстрелили его, туда ему и дорога.

— Не родич он мне, — говорит Бобби попросту и чуть печально. — Я мог бы и догадаться. Внутри-то я знал, просто не хотел. Как тогда Лену замуж звал. Про все, что меня крепче всего разочаровывает, я сам влет знаю.

— Ни родич, ни сосед он нам, никто, — говорит Март. — Никаких причин, чего б ему не попробовать было развести нас на деньги, как он бы мог кого угодно развести, на кого б ни наткнулся. Крысы так и делают — подбирают все, что найдут. Вот Джонни Редди — другое дело.

— Малыш Джонни продал своих, — произносит Франси. Низкий медленный голос его проходит сумрачным рокотом по полу, по сиденьям и столу. — Мерзко это. Мерзкий поступок.

— Продал нас англичанину, не кому-то, — говорит Малахи. Мужиков это слово расшевеливает. Кел чувствует в воздухе что-то старое, байки слишком давние, не расскажешь, но в кости мужикам этим встроенные. — Согнал нас в стадо да и сдал ему, как скотину.

— Не только нас, — говорит Март. — Он родителей наших и прародителей сдал. Накормил Падди Англичанина до отвала их историями, жиру чтоб тот нагулял как следует, чтоб мог болтать, как настоящая первоклассная арднакелтская кровь, да и спустил тут со сворки. Славно постарался-то малыш Джонни, не отнимешь. Когда дружок тот нам «Черную бархатную ленту» залудил, я повелся — заглотил и крючок, и грузило, и леску.

— Дружок тот знал, что мой прадед в колодец свалился, — говорит Франси. — Та байка — не его, бля, дело. Человек чуть не помер, вся округа жопы рвала, чтоб его вытащить. Не для того они это делали, чтоб какой-то блядский жулик-англичанин в штиблетках пытался развести меня на мое же.

— Я тебе скажу, чего еще нашего Джонни продал Рашборо, — говорит Март Келу. — Он продал ему нашу неудачу. Жесткий выдался год, братец, и без дождя он день ото дня жестче. В другие годы мы бы, может, Падди Англичанину в лицо поржали, но этим летом дозрели до того, чтоб любой торгаш-прохвост предлагал нам надежду, когда у нас все кисло. Джонни знал это — и сдал нас.

Мужики все еще возятся, медленно, тяжко, тянут шеи, поводят плечами, как люди, готовящиеся к драке.

— Знаете такое слово — «вне закона»? — спрашивает Март у всех за столом. — Знаете, откуда оно? В былые времена, когда человек поступал мерзко со своими же, его ставили вне закона. Если удавалось его изловить, с ним делать можно было что угодно. Можно было связать его по рукам и ногам и сдать властям, коли охота. А можно было все говно из него вышибить или на дереве вздернуть. Закон его больше не защищал.

— Ты вот — закон, — говорит Келу Франси. — Ты был бы за такое? Страсть как удобно вышло б. Мелкий говнец, который тебе небось все равно не нравился, больше не твоя ответственность.

— Он и так не моя ответственность, — говорит Кел. — Я тут никакой не закон.

— Именно, — говорит Март Франси. — Я разве ж не это самое тебе говорил? Закрой варежку да слушай меня — может, чисто случайно усвоишь что-то. Единственное разумное, что может сделать человек вне закона, — унести ноги. Свалить в туман, на безопасное расстояние, и начать все заново там, где его никто не знает. И я б сказал, Джонни такой возможности уделяет в последние пару дней уйму внимания.

— Я бы уделял ей далеко не только внимание, — говорит Малахи, и один уголок рта у него поднимается в приторной улыбке, — будь я в его шкурке. Я б удирал, как кролик. Джонни явно смелее меня.

— Ай, не смелее, — говорит Март, тряся пальцем на Малахи. — Может, мудрее. Скажи-ка нам, Миляга Джим, — допустим, удрал борзый Джонни. К каким выводам придет следователь Нилон?

— Я с этим мужиком виделся всего раз, — говорит Кел. — Мои догадки не лучше твоих.

— Не валяй дурного, — говорит Март. — Знаешь, к чему я. Расследуй ты это дело, решил бы, что Джонни слинял, потому что он Падди Англичанина грохнул. Я прав?

— Я б призадумался, — говорит Кел.

— И подался б его искать. Не сам по себе, ты б людей послал за ним следить — и тут, и за морем. Красные флажки на его имя во всех компьютерах.

— Мне б хотелось его найти, — говорит Кел.

— Джонни это понимает, — говорит Март. — Поэтому-то и валандается здесь. Не высовывается, не вваливается к Норин, чтоб шармом своим окропить всякого бедолагу, кого туда занесет, но он все еще там. — Кивает на окно. Снаружи угасает свет, насупленно проливается сквозь витражное стекло.

Кел думает о Джонни, загнанном в угол, дребезжащем от напряжения где-то на темнеющем горном склоне, и о Трей, планомерно занятой тем, чему сама придала хода.

— И он продолжит тут болтаться, — говорит Март, — пейзаж собой марать, пока не случится одно из трех. — Он выставляет палец: — Нилон выволочет его в наручниках. И тут Джонни запоет, как птичка. — Второй палец. — Джонни испугается покрепче — Нилона или еще кого-то — и удерет. — Третий палец. — Или же Нилон выволочет кого-то еще, и Джонни решит, что ему ничего не грозит, и уметется.