В конце концов она откинулась назад и положила ручку на блокнот.

– Господин Форсберг, – спросила она, – знаете ли вы, вообще-то, за какое именно открытие я должна получить Нобелевскую премию?

Я смотрел на неё в растерянности.

– Я кое-что читал. Но не смог бы выразить это в нескольких фразах.

– Я бы тоже не смогла. Но если вы кое-что об этом слышали, вы знаете, что я занималась вопросом, как наш мозг отображает внешний мир. Человеческий мозг – это самая комплексная структура, какую мы знаем, но поскольку он лишь часть мира, то, естественно, недостаточно велик для того, чтобы охватить мир в целом. Значит, окончательная истина нам недоступна, по крайней мере, в нашем человеческом образе. Что же делает мозг? Он создаёт модельмира, и я исследовала, как эта модель выглядит на неврологическом уровне. Это комплексы нейронов, которые могут распределяться по всему головному мозгу, но подключены воедино, пока в нашем сознании существует определённое представление. Примечательно то, что число нейронов может сильно колебаться. Чем оно меньше, тем проще, примитивнее, огрублённее и представление, соответствующее ему. И, что очень важно, наше сознание сужается или расширяется вместе с величиной активного узора нейронов, ибо нет сознания самого по себе, есть только содержаниесознания. Если мы идентифицируем себя с представлением, которое отображается лишь малым числом нейронов, то мы имеем суженный, упрощённый, в известной мере неверный взгляд на мир. Но он не остаётся таким, ибо эти нейронные узоры никогда не пребывают неизменными; они постоянно преображаются. Момент познания, это я сумела показать, всегда связан с тем, что несколько нейронных узоров, которые были перед тем независимы друг от друга, связываются в один больший узор. В мелком масштабе это случается по нескольку раз на дню, но иногда это происходит и в большом масштабе: это моменты, которые буквально могут изменить всю нашу жизнь.

Она сделала короткую паузу.

– Говоря простыми словами, единственный путь, на котором мы можем приблизиться к истине, это уменьшить число наших иллюзий.

Я ждал, но больше ничего не происходило. Она сидела, держа свой блокнот на коленях, и смотрела на меня.

– Звучит хорошо, – кивнул я. – Но что конкретно вы хотите этим сказать?

– Я хочу этим сказать, – ответила она, – что я, если вы удовлетворительно ответите мне на последний вопрос, сделаю то, что вы требуете.

Церемония шла полным ходом. Отзвучала композиция, которую оркестр играл в честь нобелевского лауреата по химии, и снова ведущий в смокинге подошёл к кафедре, на передней стороне которой красовалось изображение Нобеля. Он начал хвалебную речь в честь Софии Эрнандес Круз. Он говорил в шутливо-остроумном тоне, поскольку зал был полон разодетых людей, которые практически ничего не понимали в научных достижениях учёной, но хотели, чтобы их развлекли.

Камера переключилась на лауреата, которая вытянулась в струнку в своём красном кресле и слушала с несколько вопросительным выражением лица. Речь произносилась по-шведски, и она, без сомнения, могла понять из неё лишь своё имя да несколько научных выражений.

В один из предыдущих дней София Эрнандес Круз должна была, как и все лауреаты, принять участие в прогоне, на котором был отрепетирован каждый отдельный шаг церемонии. Итак, она знала, что должна встать, когда ведущий повернётся к ней и перейдёт со шведского языка на английский. Он повторил важнейшие пункты хвалебного гимна, на сей раз в торжественно-приподнятом тоне, в соответствии со значением момента, и закончил традиционными словами:

– А теперь я прошу вас принять Нобелевскую премию из рук его величества, короля Швеции.

Вострубили трубы, возвещая всем, что король встал. Это означало, что и остальные, естественно, тоже должны подняться.

Крупный план. Испанка улыбается тонкой, спокойной, полной уверенности улыбкой.

– Боже мой, – пролепетал Ганс-Улоф. – Ты думаешь, она сделает это?

Я ничего не сказал, следя лишь за происходящим на экране.

София Эрнандес Круз торжественно шагает по сине-зелёному ковру, следуя точно определённой церемониалом дуге, которая начинается от её кресла и кончается у большой буквы N, очерченной кругом, – логотипа Нобелевского фонда и центрального пункта сцены.

Пульт с двумя микрофонами на подвижных бюгелях был в трёх шагах.

Карл XVI Густав, король Швеции, стоял у круга, держа в руках кожаную папку со свидетельством и шкатулку с медалью, и тоже улыбался. Как и каждый год, его волосы и на сей раз чуть поредели по сравнению с предыдущей церемонией.

Учёная приблизилась к логотипу на ковре. Король шагнул ей навстречу и протянул руку.

София Эрнандес Круз пожала её и приняла из его рук папку и шкатулку.

– Нет! – воскликнул Ганс-Улоф.

Король отступил на несколько шагов, когда нобелевский лауреат кланялась – сначала королевской семье, затем комиссии и наконец публике. Протокол вообще-то предусматривал, чтоб женщины-лауреаты приседали в книксене. Но подобный жест подошёл бы Софии Эрнан-дес Круз куда меньше, чем этот сдержанный, лишь слегка обозначенный наклон головы.

– Она тебя обманула! – вскричал Ганс-Улоф. – Она не сделала этого! Теперь всё потеряно.

Он шумно запыхтел, помотал головой, заворожённо следя, как испанка под разразившийся гром неистовых аплодисментов публики возвращалась на свое место.

– Знаешь, – сказал я, – мне остаётся только удивляться тебе.

– Что? – Ганс-Улоф резко повернулся и посмотрел на меня.

И заглянул в дуло своего собственного пистолета, которое я направил ему в лоб.

– Гуннар… – задушенно выдавил Ганс-Улоф. – Не надо шуток.

– Мне не до шуток.

– Что случилось? Ты что, свихнулся?

Он посмотрел на меня, посмотрел на пистолет, снова на меня. Было очевидно, что он не знал, как к этому относиться.