Его руки непроизвольно потянулись к воротнику рубашки, расстегнули его.

– Тут по телевизору сообщили что-то об авиакатастрофе в Милане. И это навело меня на мысль, как я могу это сделать. Я просматривал газеты, ища в них то, что можно было пустить в дело. Там было извещение о смерти этого репортёра, Бенгта Нильсона. Всё это я и переработал в историю, которую рассказал тебе в тюрьме.

Он помотал головой.

– Единственное, чего я боялся: вдруг тебе бросится в глаза, что твоё освобождение, которое якобы устроил я, пришлось как раз на первое декабря, как и у всех амнистированных. Но это не показалось тебе странным. Ты тут же ринулся в «Рютлифарм», как я и ожидал. Мне оставалось только позвонить из телефонной будки в полицию, когда ты был там, и я был уверен, что вопрос решён. Что они схватят тебя и водворят обратно в тюрьму, и я избавлюсь от тебя, быть может, навсегда.

– А я от них ушёл, – сказал я без выражения. В висках у меня стучала кровь.

– Да, – кивнул он. – Это для меня по сей день непостижимо. Ведь я предварительно осмотрел Хайтек-билдинг, я был уверен, что оттуда не уйти, если находишься на одном из верхних этажей, а полиция обложила здание. И вдруг ты как ни в чём не бывало звонишь в среду утром!

Я ничего не сказал. Только ждал. Прислушивался к биению сердца.

– У меня чуть инфаркт не случился. Мы говорили по телефону, и я боялся, что в любую секунду могу закричать. А ты всё никак не кончал разговор, и я так взмок от пота, что мне пришлось потом ехать домой, чтобы принять душ и переодеться. – Ганс-Улоф хватал ртом воздух, его грудная клетка дрожала так, что вибрировал голос. – Под душем у меня родилась идея, как сделать ещё одну попытку. Сумасшедшая идея, которую бы ты не просчитал. Я знал дом, в котором жил директор представительства «Рютлифарм». Дом принадлежит концерну, и предшественник Хунгербюля, который сам был фармаколог, несколько лет назад приглашал меня к себе на ужин. И тогда я поехал не в институт к себе, а в Сёдертелье, обрыскал всю местность в поисках подходящей телефонной будки, несколько раз всё продумал, пока не обрёл уверенность, что на сей раз всё наверняка сработает. Тогда я вернулся домой, взял одну из Кристининых повязок на лоб и позвонил тебе.

– А это? – Я кивнул на пистолет. Ганс-Улоф устало поднял брови.

– Спонтанная идея. Это у меня осталось от отца, который привёз его с войны. Я подумал: если я смогу устроить так, что они застукают тебя с оружием в кармане, то дело верное. – Он вздохнул. – Никогда бы в жизни я не смог предположить, что ты проспишь! – Его взгляд некоторое время блуждал по столику, прежде чем он продолжил. – Меня как обухом по голове ударило, когда я прослушал твоё сообщение на голосовую почту. Если бы ты позвонил всего минутой – одной минутой! – раньше, ты бы меня застал. Тогда бы я повременил со своим звонком в полицию про заложенную бомбу, дождался, когда ты будешь внутри, и всё бы прошло, как по маслу! И мне даже не пришлось бы изображать нервный срыв, когда ты потом появился.

Он помотал головой.

– И тут ты приезжаешь ко мне со своим магнитофоном! Что мне было делать? Не мог же я отказаться, но не мог и инсценировать звонки шантажистов – как бы я мог это сделать? В конце концов я нашёл выход, будто шантажисты позвонили мне на работу. И сказали, что в следующий раз дадут о себе знать только после вручения премии. К тому времени я должен был что-то придумать.

Он сгорбился в своём кресле.

– Твоё запланированное вторжение к Боссе Нордину было моей последней надеждой. Когда и это сорвалось, я сдался, пустил всё на самотёк… – Он угрюмо глянул на меня. – Фотографии в столе Боссе Нордина, кстати, это его крестницы, которых он поддерживает. Все четыре его дочери – приёмные, три из Вьетнама и одна из Мексики. Несколько лет назад Боссе хорошо заработал на одном открытии, теперь он может себе многое позволить, и он принципиально опекает только девочек. А галочками в списках отмечены письма: кому и когда он их написал. А даты – это когда он в первый раз навестил своих девочек.

Я лишь кивнул. Мой мозг, казалось, закаменел, а с ним и все мысли.

– И тут ты позвонил и добил меня, – продолжил он. – Твой друг Димитрий запеленговал мобильный телефон Кристины. Что мне оставалось после этого? Ни за что на свете нельзя было допустить, чтобы ты вошёл в контакт с Кристиной. Поэтому я навёл полицию на след Димитрия в Халлонбергене. – Он потёр виски. – А они всё не приезжали и не приезжали. Я стоял на улице, ждал перед домом – и ничего. Я уже почти смирился с тем, что и это не пройдёт, но потом они всё же появились. Я ждал тебя, чтобы тебе не пришла в голову мысль спросить у кого-нибудь из жителей, что случилось.

В голове у меня стучало, нет, там гудело, будто кто-то бил кувалдой в стенку. Мне надо было думать о другом – о Кристине, о том, что Ганс-Улоф, возможно, опять мне врёт и что на самом деле её, быть может, уже нет в живых, и о Димитрии, – но я мог думать только об одном.

– И всё это время ты знал? Ты знал, как я буду реагировать?

Ганс-Улоф оглядел меня с мягким удивлением.

– Да ведь это нетрудно. Достаточно знать тебя совсем немного, чтоб уже не сомневаться, на какую кнопку жать.

– На какую кнопку… Неужто это так? Достаточно было нажать на какую-то кнопку?

– Что уж тут сложного? Я ведь рассказывал тебе только то, что ты и сам все эти годы проповедовал. Одно ключевое слово – и ты заводился. В этом ты всегда был предсказуем, как чайник.

Так вон оно что. Ту стену, которую кувалда уже готова была проломить, я возвёл своими собственными руками. Прав был Ганс-Улоф, я предсказуем. Только это и давало ему шанс. А я-то всегда полагал, что я великий игрок, способный видеть, что творится за кулисами, понимающий закономерности игры. На самом деле я сам себя загнал в угол, надел панцирь из подозрений, уклонений и стратегий защиты и стал, таким образом, предсказуем. Как те, кто на ключевое слово всегда рассказывают одни и те же истории. Как те, про кого всегда знаешь, чего от них ждать. Как те, у кого за спиной всегда закатывают глаза и перешёптываются: ну, этот как всегда.Все всё знали, один я оставался в неведении.

Ну что, вы рассержены? Возмущены? Близки к тому, чтобы зашвырнуть эту книгу в угол? Я вас обманул. Начало этой истории я изобразил не так, как было на самом деле, а так, как я его представил по рассказам Ганса-Улофа. Я изобразил похищение так, чтобы вы поверили, что именно так всё и было. Но то была неправда, с самого начала. Мужчины с рыбьими глазами не было вообще. Ганс-Улоф никогда не разговаривал с умершим журналистом. И поминального отпевания никогда не было, потому что в миланской авиакатастрофе не пострадал ни один сотрудник Каролинского института. А я не перепроверил это. Зачем, когда нужно было сделать так много другого, куда более срочного…