Я смог на это лишь растерянно кивнуть. Талант изобретать отговорки, просто вытряхивая их из рукава, видимо, коренится в генах и передаётся по наследству.

Биргитта тем временем переговорила с директором ближайшей гимназии. Она объясняла мне детали, но я из них понял, честно говоря, только то, что они, в конце концов, сообща нашли какой-то путь сквозь лабиринт предписаний, чтобы Кристина смогла без лишней волокиты перевестись в эту школу.

– Естественно, её отец должен дать официальное согласие на это, – заключила она.

– Даст, это я гарантирую, – ответил я. Кристина приняла эти новости с самообладанием и пообещала постараться, а бабушка тем временем опять пыталась выяснить у неё, кто я такой.

На обратном пути нам пришлось заправляться. У кассы магазинчика при бензоколонке мой взгляд упал на заголовки газет, и я не поверил своим глазам: «Скандал вокруг „Рютлифарм“»и «Нелегальные медицинские опыты на сиротах».

– Вторая колонка! – С трудом дошёл до моего сознания нетерпеливый голос. – С вас 307 крон.

– И ещё вот это, – пробормотал я, прихватив «Dagbladet».

– Тогда 319.

Самое главное я прочитал, ещё идя к своей машине, остальное на ближайшей парковочной площадке. Полиция, которая арестовала Димитрия и конфисковала его компьютеры, основательно просмотрела не только жёсткие диски, но и все бумаги, в том числе распечатку секретного файла Хунгербюля. Они перепроверили некоторые данные и обнаружили несколько подозрительных моментов, достаточных для возбуждения уголовного дела. Ещё во время вручения Нобелевских премий, когда ни о чём не подозревающий директор местного отделения Рето Хунгербюль сидел себе в Концертном зале Стокгольма, толпы полицейских уже шныряли по всем направлениям. Были обысканы местное отделение «Рютлифарм», квартира Хунгербюля, стокгольмские лаборатории и, разумеется, детский дом Кроксберга. Директор которого, как было напечатано в газете, полностью во всём сознался и подвёл Хунгербюля и некоторых его сотрудников под тяжкие обвинения. Головная организация концерна заявила, что ничего не знала о планах Хунгербюля, и выразила полное согласие сотрудничать с органами, чтобы рассеять любые сомнения в этом.

Сам Хунгербюль – взятый между тем под стражу на время следствия – молчал в ответ на все предъявленные обвинения. Единственное высказывание, которое репортёру удалось из него вытянуть, гласило: «Всё это лишь заговор против меня. Всё лишь навет, в нём нет ни слова правды».

Биргитта засмеялась, прочитав это.

– Ну не странно ли? Кругом одни заговоры.

– Кругом, – кивнул я и повернул ключ зажигания. – Сущее бедствие.

В эту же пятницу после обеда я повидался с Леной. Я пришёл около трёх часов по адресу, который она написала на пакете, нашёл там звонок с фамилией Новицких, но никто мне не открыл. Я вспомнил, что мне говорила её бывшая подруга: Лена до четырёх часов, как правило, гуляет со своим сыном. Неужто и в такой день, как сегодня? Было холодно и ветрено, шёл снег, и опять уже стемнело. Я нерешительно потоптался у подъезда, потом решил, что нет смысла ждать, и ушёл.

Я увидел её, свернув за ближайший угол. Игра случая. Она шла от автобусной остановки, толкая перед собой сидячую коляску, а её сын, вместо того чтобы сидеть в этой коляске, вдохновенно растаптывал одну за другой кучки снежной слякоти. Она смотрела на него с улыбкой и светилась от счастья.

– Ну? Идём, – ворковала она, когда малыш заворожённо застыл перед мигающей рекламой в витрине. – Идём, Свен, нам надо домой…

– Нет! – взвизгнул он, однако мелкими шажками догнал коляску и попытался взгромоздиться на сиденье.

Лена помогла ему сесть, закрепила ремень, а когда снова выпрямилась, чтобы продолжить путь, увидела меня, стоящего неподалёку.

– Гуннар? – сказала она, широко раскрыв глаза.

– Привет, Лена, – ответил я, вынув руки из карманов. – Я хотел поблагодарить тебя за пакет. – Вообще-то я хотел сказать ей гораздо больше. Я хотел попросить у неё прощения за многие вещи, которые я говорил или делал в то время, когда мы были вместе. За те многие случаи, когда я обманывал её, оставлял одну, грубо с ней обходился, пользуясь её добротой…

Но у меня язык не повернулся сказать все это. Прошлое осталось позади. Лена хоть и смутилась от моего неожиданного появления, но светилась довольством и счастьем, которого я в ней никогда не видел. Зачем же лишний раз тревожить старое?

– А, да, – сказала она, слабо улыбнувшись. – Я ведь обещала тебе, и это было не трудно.

– Всё равно спасибо.

– Пожалуйста. – Возник момент смущения, который её сын перебил негодующим криком. Он принялся нетерпеливо раскачиваться корпусом взад и вперёд, надеясь таким образом привести коляску в движение.

– А это, значит, и есть Свен, – сказал я. Чтобы что-то сказать.

Свен остановился, услышав своё имя.

– Да, – кивнула Лена. – Это он. – Она ласково поправила на нём шапку. – Ему, слава Богу, уже лучше. – Она запнулась, но потом продолжила: – У него было нарушение обмена веществ, которое в прежние времена привело бы к инвалидности, понимаешь? Но, к счастью, сейчас уже научились с этим бороться, и врач говорит, всё будет хорошо. Я так рада.