Толстенькая тесьма, сплетенная из благополучных годков, начала виться, скрепленная тугим узлом любви. И впереди мнился еще длинный-предлинный хвост счастливых зим и весен, с орнаментом из пикников, покупки пианино, нового дивана и поездок в Одессу на море. Инесса забеременела и в положенный срок родила кудрявого мальчика, похожего на лукавого купидона. Сына назвали оперным именем Герман.

В хлопотах двойного материнства, с уроками, пеленками, курами во дворе и огурцами на грядке, Инесса не замечала, что в стране что-то накренилось в неположенную сторону, что стали исчезать с улиц знакомые лица, а те, что встречались, хмурились. Из-за нехватки времени она почти не читала газет, а муж дома о плохом не говорил, все оставлял на работе. Когда главврача больницы внезапно сменили, она решила, что пропустила какое-то преступление, заволновалась, как бы ее тоже не обвинили в слепоте, в немом пособничестве. Ведь рядом шагала, как могла не заметить? Когда соседа ночью увезли в черной машине, она испугалась, но поверила. Глаза открылись только в 1939-м. Мелитополь – маленький городок, в нем трудно спрятаться недоброжелателю советской власти. Если бы всамделишно хотели навредить, то не сумели бы так простодушно притворяться. Это не Санкт-Петербург, здесь каждый на виду. Инесса и сама не поняла, как стала называть родной город старым, забытым именем. Не вслух, конечно, только проговаривая сложные мысли про себя. Вслух она предпочитала вообще молчать. И Лев. Теперь дома щебетали только дети, родители беседовали взглядами.

Над заводом сгущались тучи. Ее муж – главный инженер, еврей, в одной спайке с оговоренным партактивом… Чего ждать? Дальше отмалчиваться бессмысленно, лучше подготовиться к худшему. Супруги ждали каждый день, вернее, каждую ночь, но они еще не знали, что станет этим худшим. А им оказалась война.

В 1941-м Мелитопольский завод станкостроения экстренно эвакуировался в Казахстан, Лев укатил заранее, чтобы подготовить площадки для станков и квартиры для рабочих. Жена даже не успела его проводить, собрать вещи. На столе в прихожей лежала записка, наскоро начерканная на листке из школьной тетради: «Собирай детей и уезжай в Акмолинск. Люблю».

Какое странное название – Акмолинск. Она такого раньше не слышала. Но немец начал бомбардировать Запорожье, вот-вот в город вползут брюхатые вражеские танки.

– Инесса Иннокентьевна, нам надо эвакуировать больных, – встретил ее июльским утром новый главврач, уже третий по счету. – И да, я ухожу на фронт, в госпиталь.

– А мы?

– Вам в эвакопункт.

И маленькое растерянное семейство стало собираться в далекий Казахстан.

«Какие светлые глаза у воды – стекло и степная лазурь… Смотреть бы не отрываясь». Рахима опустила руку в ручей, как будто накинула на нее струящееся праздничное покрывало. Сквозь прозрачную переливчатую ткань совсем не видны мозоли и ссадины: вода залечила, зализала. Она вздохнула, смуглые пальцы с сожалением расстались с прохладной ласковой купелью и принялись перебирать немытое белье.

Рубашек в этот раз навалила много, целую гору, стирала их в безымянном роднике, впадавшем в мутные воды медлительного Ишима, с ожесточением жулькала по днищу деревянного корыта. Уже полгода, как Рахима ушла из родительского дома, прислуживала богатой русской семье в станице Карабулакской. Туда попала случайно: заболела, и брат отвез в больницу. После добрая нянечка подыскала место, и вот она уже своя в доме, спит в тепле, кормится за счет хозяев. Русский генерал не гневлив, на праздники жалует платками и целыми отрезами. Праздники у них случаются зимой и весной. Наверное, и летом тоже, и осенью, просто она еще мало поработала. Жалованье служанка до копейки отправляла домой с братом, который иногда наведывался в станицу.

В ауле младшенькие, любимица Акмарал с такими же непослушными черными косами, как у нее самой. Эх, надо бы накопить сестренке на приданое; не всем ведь так везет с хорошей работой, как Рахиме. Но отец вряд ли потратит деньги на дочку: ему надо хозяйство содержать, а скотина плодится туго, со скрипом.

Размышления прервал насмешливый вопрос:

– Эй, красавица, о чем мечтаешь? О новых сережках?

Рахима обернулась и увидела над обрывом всадника верхом на поджаром гнедом скакуне. Добротный чапан обтягивал широкие плечи, зеленые с изморозью глаза смотрели с издевкой, тронутая первой сединой бородка обрамляла тонкое лицо. Борода была не такая, как у аульных аксакалов – клочковатая и нечесаная, а старательно подстриженная, умасленная и приглаженная – волосок к волоску. На голове у незнакомца красовался кокетливый борик с рысиной опушкой, такие простакам не по карману. Но самое главное, от чего прачка не могла отвести восторженных глаз, украшало не всадника, а коня. Уздечка полоскалась на солнечном ветру, поблескивая серебром и бирюзой. Неужто так бывает? Немыслимая красота заворожила, сковала немотой язык, в другое время бойкий, и она не нашлась, что ответить. Конечно, помечтать о сережках не грех, коли у лошади такая диковинная уздечка, чеканная, с витиеватым орнаментом, который могли разглядеть только молодые проворные глаза. Эх, такое серебро бы с голубыми нежными каплями в ушки Акмарал, чтобы пели под тяжелыми косами. Вмиг бы сыскался достойный жених.

– Сколько лет тебе, красавица? – Джигит приветливо улыбался, осторожно спускаясь верхом с крутого склона.

– Семнадцать. – Рахима робела, отвечала, опустив глаза. Все-таки непростой в то утро ей попался собеседник, шутить не пристало, а врать тем более.

– Коня моего напоишь?

Она нагнулась, набрала в горсть воды и ойкнула, увидев свои голые ноги. Мигом одернула юбку и покраснела от пяток до макушки. Натянула платок поглубже, до самых глаз, да еще и лукавые пухлые губы прикрыла. Остался только маленький любопытный носик, тонкий, ровненький, с мягким скруглением на конце, как у новорожденного ягненка.

– Как тебя звать-то? – спросил незнакомец.

– Рахима.

– А пойдешь за меня замуж, Рахима?

Деревянное корыто глухо стукнулось о дно, потеряв точку опоры. Это прачка присела на него: ноги подкосились. Как? Вот так? Замуж? За коня с серебряной уздечкой? А губы сами собой уже ответили:

– Да, пойду.

– Вот и славно, – обрадовался жених, – будешь у меня второй женой, но я тебя обижать не стану и байбише [40] не позволю. Буду баловать. Но! – Тут он предупреждающе поднял вверх указательный палец. – Роди мне сына. А еще лучше двух.

Рахима рассеянно кивнула, не понимая, на самом деле с ней это происходило или просто снилось, немытое белье поплыло к середине реки. Она печально проводила его взглядом. Как теперь перед хозяйкой ответ держать?

– Меня зовут Алтынсары, мой отец – бай Даулет, о нем ты наверняка слышала. – Он протягивал руку уже из седла.

Она подала свою и взлетела на мощную спину гнедого, уселась впереди джигита по-девичьи, свесив ноги справа, Алтынсары обнял ее левой рукой, правой тронул повод. Прямо перед ней переливалась серебром и бирюзой искусная уздечка. Вот и все, прощай, девичество, прощай, батрачество, прощай, любимая сестренка Акмарал.