Впопыхах улепетывая из горящего Мелитополя, Инесса затолкала сестренку в вагон, увезла вместе с детьми, мешочком гречи и отварной говядиной. Привычка отвечать за младшую сыграла свою роль, и в консерватории очень кстати начались каникулы. Теплых вещей они почему-то не прихватили. Казалось, что война ненадолго, что пройдет три-четыре месяца и все встанет на свои места, Красная армия выгонит Гитлера назад, в Польшу, и семья вернется в свою квартирку. А до осени можно и в теплой кофте походить, незачем тащить с собой пальто. Сейчас эти рассуждения казались анекдотом. Одна дорога продлилась дольше четырех месяцев. В пути приходилось простаивать, пропуская встречные составы с новобранцами, техникой, припасами и продовольствием для фронта, и едущие попутно, с разобранными на винтики станками, рельсами, камерами и злыми инженерами. На станциях давали только хлеб и кипяток. За этим кипятком выстраивались очереди на полдня. Поначалу Инесса боялась, что поезд уйдет без нее, потом привыкла и бестрепетно простаивала часами, слушая слезливые и гневные сплетни. Разумеется, она прихватила с собой сверток с остатками фамильных драгоценностей и собственными небогатыми приобретениями. Взяла не для того, чтобы бахвалиться, и не от жадности, а чтобы в случае нужды поменять в дороге на еду или лекарства. Эта предусмотрительность не пригодилась: какой-то эшелон скинул на рельсы связку тулупов и валенок, другой – пять мешков крупы. Так и добрались до Акмолинска аж в начале ноября. Лев встретил их и всплеснул руками:

– Ты что, не могла написать, что Аська с тобой? Я ее разыскиваю по всему Ленинграду, письма пишу. Там же блокада! Эх ты…

– Ой, прости, даже в голову не пришло, что ты не в курсе. – Инесса покраснела от досады. – Но, постой, неужто я и в самом деле не упомянула, что она с нами?

– Нет, конечно. Я всего три телеграммы получил.

– А я штук двадцать отправила… Ну, прости, там букв много не влезало. – Она чмокнула его в нос и разрыдалась впервые за все время странствия. Теперь можно себе позволить разнюниться, незазорно показаться слабой. Рядом со Львом ничего не страшно.

Инесса чуть не назавтра вышла на работу – врачей не хватало, а еще через три дня Агнесса записалась на курсы сиделок и вскоре уже вовсю помогала в роддоме. Знаний у нее никаких не прибавилось, чутья тоже, но сестра привычно брала ответственность на себя, и всем казалось, что вчерашняя скрипачка справлялась не хуже других.

Роженица Сенцова дала прикурить всему отделению. Сначала у нее упало давление, потом поднялось, сердцебиение плода походило на танго – то с бешеной скачкой, то с провалами, замиранием и долгими напряженными паузами. Шейка матки вела себя как капризная краля на нежеланном сватовстве: закрылась намертво, загородилась складчатой муфтой и отправляла всех любопытных восвояси. Через три часа нервотрепки Инесса приняла решение резать:

– Если сейчас не сделаю кесарево, потом может стать поздно.

– Умрет? – не выдержала Тамара, у которой от напряжения выступили капельки пота на носу, хоть она всего лишь держала чашки и щипцы на подносе, а вовсе не тяжелую кувалду.

– Типун вам на язык, Тамара! – Доктор Авербух притопнула от досады. – У меня никто не умрет! Понятно? – Перед ее глазами в который раз проплыло бескровное лицо матери и сморщенный пятачок новорожденной Агнессы. Она зажмурилась. Все, хватит на ее долю смертей, больше никто не умрет.

Пока доктор мыла руки, Ася выскочила в прихожую. Дети еще спали, Айбар тоже, но, едва заслышав хлопок двери, он очнулся и уставился совершенно бодрыми зелеными фонариками.

– Все уже?

– Нет, к операции готовим.

– А… мне уезжать надо…

– А детей куда? Сиди уж. Я скоро еды принесу. – Она поспешила убежать, чтобы не решать еще и эту проблему.

В больнице проснулась жизнь, пришли на дневную смену медсестры и нянечки, повариха привезла на каталке чан с утренней порцией каши, а Инесса все еще не выходила из операционной.

Агнесса притащила детям в закуток очередной ковшик с теплой жижей, разнесла такие же по палатам, помыла пол и поставила стерилизовать положенную порцию острого и колющего. Антонина так и не появилась из родблока. Ася уже побаивалась выходить к Айбару, но заботиться о детях – это все же ее миссия, а не его. Она отправила на разведку покорную бабку Назымтай, та принесла утешительные вести, что мальчишки веселы и сыты, пошли погулять на улицу, заодно и в туалет сбегают. Напоследок добавила:

– А джигит с ними какой замечательный, кып-кушты! [132] – И хитренько закатила глаза.

Агнесса не успела порозоветь, потому что скрипнула дверь в конце коридора.

– Ну что? – Младшая Шевелева смотрела на совершенно зеленую старшую и боялась услышать ответ.

– Девочка, кило семьсот. Иди скажи. Потеря крови, анемия и дисбактериоз.

– Она не умерла? – Ася аж взвизгнула.

– Я же сказала, что никто не умрет. – Инесса устало прошла в ординаторскую-приемник, заползла в каморку и рухнула на кушетку без сил. Ей бы только полчасика, даже четверть, и хоть глоточек кофе вместо обрыдшего чая.

…Зато Августине удалось выспаться на славу. Утро началось аж в восемь часов. Она лежала на растянутой едва не до пола панцирной сетке и чувствовала себя принцессой, которой вот-вот принесут завтрак в постель. Болючая мысль о кровотечении, о детях, которые уже вторые сутки без мамки, и непонятные слова докторицы плескались где-то внизу сознания. Наверху же нежился весенний солнечный день, упругие пампушки вербы за окном и кислый запах подходящего теста. «Из столовой пахнет? – подумала Августина. – Никак баурсаков напекут?» На душе стало совсем тревожно-радостно. Какое чудо эта больница! Она лежала не шевелясь, боясь расплескать состояние безмятежности и покоя.