Отвернувшись, Ян исчез за дверью.

“Зефир” шел левым галсом прямо на восток, накренившись под напором ветра, наполнявшего высокую пирамиду белых парусов. Шум воды и шипение пены поднимались и затихали в такт с накатом океанской волны, рассекаемой носом корабля, украшенным под бушпритом фигурой крылатого юноши, увенчанного цветами. Лунная дорожка лежала на воде как узкая серебряная лента, и казалось оседала серебристой пылью на палубе, которую вновь и вновь сметали черные тени мачт.

“Ибекс” и “Кастро верде” давно уже исчезли из виду, направляясь на северо-запад и все быстрее удаляясь от них. Зато далеко впереди по курсу “Зефира” становилась все заметнее темная полоска земли.

Мартен и Бельмон стояли за плечами Томаша Поцехи, который сам стал к штурвалу, ни на миг не отрывая взора от береговой черты. Главный боцман “Зефира”, казалось, вырастал прямо из квадратного возвышения за штурвалом. Его мощные ноги, обнаженные до колен, были покрыты густой кучерявой растительностью, а в глубоком вырезе рубахи из грубой парусины та же светлая поросль напоминала внутренность распоротого матраса.

Ниже, на палубе, сидели на корточках у фальшборта матросы, отобранные капитаном для особого задания. Курили, или жевали табак, время от времени разражаясь проклятиями, что должно было облегчить им выражать свои мысли. В темноте сверкали только глаза и зубы при взрывах смеха от очередной удачной шутки.

Парусный мастер Герман Штауфль стоял среди них, опираясь плечами на фальшборт, и поглядывал сверху вниз, прислушиваясь к разговору. Невинный детский взгляд, гладко выбритая шарообразная голова с падавшим на лоб чубом и румяное лицо придавали ему добродушный вид, делая похожим на сельского священника. Но шесть одинаковых тяжелых ножей с костяными рукоятками, торчавших у пояса на левом бедре, говорили о том, что служение господу не было главным его занятием и призванием. Люди с “Зефира” очень любили его за невозмутимость, которой он отличался даже когда остальные впадали в смятение и растерянность. Умел поддержать настроение и подбодрить, хотя, казалось, был немногословен и с виду не слишком умен. При этом возбуждал изумление своей ловкостью в метании ножей, хотя и не похвалялся этим искусством без нужды.

Теперь ему предстояло командовать шлюпкой, в которой Мартен намеревался отправить на сушу своих пленников-португальских hombres finos.

Беседа шестерых матросов, выбранных для этой цели, как раз и касалась “благородных господ”. Спор шел уже не меньше часа, шел хаотично и наивно. Каждый старался убедить остальных не столько силой аргументов, сколько силой глотки. Спорили они собственно о том, чем “сильные мира сего” отличаются от простых смертных. Преобладало мнение, что только размером состояния и как следствие этого-отсутствием всех проблем и необходимости зарабатывать на жизнь. Но не все с этим соглашались, а некий Тессари, наполовину итальянец, наполовину англичанин, прозванный Цирюльником за свои парикмахерские и фельдшерские таланты, заявил:

— Попробуйте дать хотя бы Барнсу даже сто тысяч фунтов-все равно никогда ему не стать джентльменом. Даже мыться не будет!

Перси Барнс, слывший самым отчаянным грязнулей на “Зефире” и носивший потому кличку “Славн”, нисколько не обиделся, но за ответом не постоял.

— Цирюльник-то в этом разбирается, ха-ха-ха! — выкрикнул он. — Что вы хотите? Он вращался ведь исключительно среди господ-всем пекарям и мясникам у себя в деревне брил бороды, а портным даже кровь пускал!

Все грохнули от смеха, лишь Тессари даже не улыбнулся. В его чуть прищуренных глазах блеснула искра гнева-и тут же погасла, уступая место холодной иронии, которая была обычным их выражением. Цирюльник взирал на свое окружение на такой манер, словно родился с безмерно превосходящим всех жизненным опытом и с безграничным всепрощением для всех остальных людей на свете.

— Я видывал в жизни больше hombres finos, чем ты мясников и пекарей, — заметил, когда все успокоились. — И все они слеплены из того же теста, из которой Господь Бог вылепил и всех нас.

— Вот и выходит по-моему! — крикнул Перси.

— Не совсем, — возразил Цирюльник, — ибо в то тесто, из которого тебя лепили, вместо капельки разума добавили неизвестно зачем кучу грязи и мусора. Ты вырос в сточной канаве, Славн, и пропах помоями. А hombres finos…

— Знавал я и таких господ, что валялись в канавах, — заметил кто-то.

— Но в основном нам за них приходится это делать, — заметил молодой парнишка, которого недавно из юнг перевели в матросы.

— Ну, ты ещё не много наработал, — буркнул боцман. — И притом не задаром!

— Точно! — подтвердил Перси. — Вернешься, братишка, с толстым кошельком! Все дамочки в Лондоне так на тебя и слетятся! Если сам не справишься, возьми меня в помощь-я тебя научу, как с ними обращаться.

— Покажи ему сегодня, будет две на выбор, — иронически процедил Цирюльник.

— Эх-ма! Если б я только захотел, — заявил Перси, — они бы из-за меня ещё подрались! Только я предпочитаю блондинок.

Снова все рассмеялись, и когда Перси начал подтрунивать над молодым матросом, расписывая достоинства тех самых блондинок, смех нарастал волной и наконец закончился взрывом громкого хохота, напоминавшего конское ржание или ослиный рев. Матросы хлопали друг друга по плечам, падали вперед или задирали покрасневшие физиономии к небу, утирая тыльной стороной ладони слезы, стекавшие по щетинистым щекам. Герман Штауфль трясся, не в силах перевести дух. Даже Поцеха оторвал на миг взор от горизонта и с любопытством покосился на них, а шевалье де Бельмон двинулся в их сторону. Сбежав по трапу, поднял руку, словно пытаясь этим жестом их утихомирить.