— Не могут забыть! Ни те, ни другие. Не могут забыть о прошлом, о годах войн, о мести, о пролитой крови. Глупцы! Они не могут понять, что такое мир. Жаждут обратить в рабов людей, живущих к югу от Амахи, чтобы захватить их женщин, и горцев на севере — где есть серебро. Жаждут военных походов, крови, жертв, схваток. Глупцы, — повторил он, — глупцы!

Да, некоторым пришлось заплатить жизнью за эту глупость. Но не мог же он казнить всех: было их слишком много. Потому он склонен был принять помощь Мартена. Имея вооруженную, верную ему армию и столь могучего союзника, сможет овладеть внутренней ситуацией, удержать и укрепить свою власть. Никто не отважится бунтовать против него, а вожди Аколгуа и Хайхола станут ещё больше ценить мирные и дружественные отношения с его державой. С другой стороны, вербовка добровольцев в экипажи кораблей удалит из страны наиболее воинственные элементы — беспокойные души, готовые на все. Нет сомнений, их будет предостаточно. Достаточно объявить набор в Нагуа и разослать гонцов вверх по реке и вглубь страны, в другие поселения, и слетятся они, как мошки на свет.

Говорил он о них с презрительной надменностью, не лишенной однако некоторой грусти. Может, даже зависти к их будущему участию в военных приключениях? Сам он не мог позволить себе ничего подобного, поскольку был Мудрецом; нес тяжесть решений и ответственности за мир в Амахе. Губительная мудрость парализовала его порывы; они же будут сражаться, добывая славу или смерть.

— Глупцы! — повторил он ещё раз, ударяя палкой по угасшему огню.

Рой искр взлетел вверх от удара и опал в неподвижном воздухе. Квиче подбросил немного сухого хвороста и встал, следом поднялись Мартен с Бельмоном. Когда вспыхнуло пламя, Мудрец протянул им обе руки, они подали свои над пламенем, и замерли так в молчании, соединенные пожатием крепких рук.

Тогда и так был заключен их союз.

Когда “Зефир” с “Ибексом” отошли от пристани в Нагуа, Мартен велел спустить на воду все шлюпки с вооруженной командой. Шлюпки плыли вниз по реке, ощетинившись мушкетами, на палубах кораблей пушкари в боевом порядке стояли возле заряженных орудий, аркебузеры — вдоль бортов с оружием наготове, отборные стрелки — на марсах. Английские флаги трепетали на мачтах, а черный флаг с золотой куницей развевался над “Зефиром”.

Эта демонстрация силы белых мореходов должна была подтвердить их союзникам факт заключения полезного союза, и заодно предостеречь их на будущее от возможных возмущений против законного владыки страны.

Толпы индейцев, группки негров, старики, женщины и дети сбежались на это зрелище. Люди стояли молча, пораженные и потрясенные. Порывы ветра развевали флаги, колыхали листья и ветви деревьев, а длинный караван шлюпок все плыл по течению, опережая парусники, шедшие на буксире у пирог.

Мартен смотрел на помост, на котором в окружении свиты остался Квиче. Тот застыл неподвижно, опираясь на плечо дочери, за ним видны были гигантская фигура Броера Ворста, Шульца и группы белых матросов, отобранных из экипажа “Зефира”. Их оставили в Нагуа для строительства укреплений и как военных инструкторов.

Мартен долго раздумывал и колебался, коме доверить это дело. Больше всего подошел бы Ричард де Бельмон, но он в то же время был единственным человеком, знавшим воды и берега Мексиканского залива, имел связи среди тамошних корсаров и знал их укрытия. Потому его участие, по крайней мере в первых экспедициях, стало неизбежным.

Шкипером на “Ибексе” был некий Уильям Хагстоун, человек несомненно отважный и хороший моряк, но весьма ограниченный. В роли, требовавшей дипломатии и такта, он мог причинить больше вреда, чем пользы.

Вот и оставался только Генрих, у которого не было на это ни малейшей охоты, хоть в конце концов он и поверил, что имеет дело не с дьяволом, и что индейцы относятся к какому-то хоть и низшему, но все-таки людскому племени.

Главным источником тревоги Шульца было опасение, что “Зефир” с “Ибексом” могут никогда не вернуться в Амаху; что Мартен может потерпеть неудачу. Тогда он обречен на долгие годы прозябания среди дикарей, отданный на милость их вождя, без надежды на спасение и возвращение в Европу.

Но у Мартена и в мыслях не было считаться с его опасениями и желаниями. Он лишь позволил ему самому отобрать людей из экипажа и добавил в помощь плотника, разбиравшегося в вопросах фортификации. Обещал вернуться максимум через два месяца и забрать их в следующую экспедицию.

И вот Генрих, хмурый, недовольный и молчаливый, стоял на деревянном настиле пристани и вместе со всеми смотрел вслед удалявшемуся “Зефиру”, который замыкал процессию, опережаемый шлюпками и “Ибексом”. Когда шлюпки одна за другой стали исчезать за поворотом реки, над кормой “Зефира” блеснула вспышка и взлетел клуб дыма; ядро с рокотом пролетело высоко над гладью реки и ударило в воду за селением, вздымая фонтан серебряных брызг. Тут долетел и гром выстрела, и толпа дрогнула, заволновалась, словно охваченная тревогой, но поняв, что это только прощальный привет удалявшейся флотилии, принялась плясать, смеяться и бить в ладоши.

Иника выбежала на край помоста и громко крикнула, взмахнув рукой, и Шульцу показалось, что он видит высокую фигуру Мартена, который ответил ей таким же жестом. Один из послов приблизился к Мудрецу и шепнул ему что-то на ухо, показывая на девушку, но владыка пожал плечами и небрежно отмахнулся.

Генрих прищурился, ухмыльнувшись.

“ — Это может стать началом конфликта, — подумал он. — Женщины! Когда — нибудь они его погубят!”

Относилось это к Мартену.

Квиче по прозванию Мудрец, жизнь которого с ранней молодости проходила в войне и тревоге, разумный владыка, упорно стремящийся к поддержанию мира в Амахе — вооружался. Был он не только опытным вождем, но и ловким политиком и дипломатом. Сумел разгадать и подчинить своему влиянию кислого, замкнутого Шульца. С вниманием и деланным или подлинным интересом слушал его скупые пояснения, касавшиеся организации вооруженных сил и задуманных укреплений. Постоянно их расхваливал, выражал свое уважение знаниями и способностям молодого коменданта гарнизона белых людей, после чего обходным путем подсказывал ему неизбежные в местных условиях решения и поправки.