— Это правда! — с запалом подтвердил Хагстоун. — Будь “Зефир” моим…

— Не о том речь, — перебил его Пьер. — Но время — лучший лекарь. Время все поправит.

Время шло. Ожидание возвращения “Ибекса”, “Торо” и “Санта Вероники” растянулось до бесконечности. Мартена, казалось, это не слишком волновало, но Каротт тревожился все больше. С трудом собранные запасы провизии стали подходить к концу, в команде росло недовольство. Люди не понимали, ради чего они сидят в этой чертовой дыре, вместо того, чтобы выйти в море и завербовать нужное количество матросов в Кампече или на Антилах. Никто уже не верил, что другие корабли когда-нибудь вернутся. Англия была так далеко; кто мог знать, сколько бурь встретили они по дороге и как сумели их преодолеть? Кто мог поручиться, что испанцы их не потопили?

Даже Хагстоун начал сомневаться; даже Поцеха и Ворст склонялись на сторону большинства команды.

Неожиданно Мартен сам принял решение. Однажды вечером, вернувшись как обычно на корабль после целого дня блужданий среди руин, Ян вызвал Пьера и Хагстоуна в свою каюту.

— Завтра выходим в море, — заявил он без всяких предисловий.

Оба были настолько удивлены, что даже не ответили. Да Мартен их мнения и не спрашивал, продолжая говорить в своей прежней, энергичной манере, коротко и ясно. Он намеревался плыть на восток и пополнить команду на побережье Кампече или на Кайманских островах. Надеялся встретить по дороге немало корсарских кораблей, обновить знакомство с их капитанами и добрать немало смельчаков, которые будут готовы на рискованные предприятия.

— Нужно все как следует обдумать, — добавил он. — Ни Тампико, ни Аве де Барловенте не должны повториться.

— Что ты имеешь в вижу? — спросил Каротт.

— Я разделаюсь с Рамиресами, — отрезал Мартен. — И с губернатором, и с его сыном.

— Хочешь напасть на Сьюдад Руэда?

— Я возьму Сьюдад Руэда! И — Богом клянусь — этот город перестанет существовать, так как сгинул Нагуа.

— Помни, что в Сьюдад Руэда куда больше пушек, чем их было здесь, — заметил Каротт. — Диего де Рамирес к тому же располагает ещё и сильным флотом, а его сын…

— Его сын ещё не имел со мной дела, — прервал Мартен. — Их каравеллы не испытали нашего огня в открытом бою. Я противопоставлю им равные силы, и тогда…

Понизив голос, он усмехнулся, едва не в первый раз с той минуты, как вернулся в Амаху.

— И тогда, — закончил он, — я заставлю Бласко Рамиреса биться со мной — один на один.

— Черт возьми, хотел бы я это видеть! — буркнул Каротт.

“Зефир” отчалил наутро, буксируемый вниз по реке четырьмя шлюпками. Мартен стоял на юте, опершись о релинг левого борта, и смотрел на стремительно удалявшийся берег. Минуя поворот реки, из-за которого Бласко де Рамирес бомбардировал столицу Амахи, Ян резко отвернулся и перешел на нос. Взгляд его, твердый и холодный, теперь был устремлен только вперед.

Река лежала перед ним, полная солнечных бликов посередине и затененная кронами больших деревьев ближе к берегам. Широкое её русло временами разделялось на несколько рукавов, омывая продолговатые острова или образуя обширные, уходящие в глубь леса заводи со стоячей темнозеленой водой, в которой плескались крупные серебристые рыбы. Главное течение выбивалось на поверхность, быстрое и нетерпеливое, и “Зефир” спокойно скользил по нему, легкий, нагруженный балластом лишь настолько, чтобы не терять остойчивость и слушаться руля.

Была весна. Джунгли кипели жизнью, птичьими трелями, квохтаньем, цокотом, хрипами и посвистом. Верещание попугаев и обезьян выдавало какие-то их домашние недоразумения, целые рои колибри порхали над цветущими заводями, словно горсти рассыпанных драгоценностей, из болотистых лиманов отзывались лягушки.

Только около полудня, когда солнечный жар раскалил небо и землю, все голоса начали стихать. Лишь мухи, жуки и цикады гудели, жужжали, стрекотали по — прежнему, а на отмели выползли кайманы, чтобы погреться на песке.

“Зефир” миновал большую илистую банку, нанесенную течением посреди реки перед последним поворотом. Здесь фарватер сужался и извивался, приближаясь то к левому, то снова к правому берегу. Нужно было удерживать корабль на глубине с помощью длинных шестов, которые матросы вонзали концами в топкое дно, чтобы оттолкнуть корму на средину узкого прохода. Вода стояла исключительно низко, несмотря на прилив, который как раз кончался. Ветер дул с суши и не нагонял волну, а наоборот — отбрасывал её назад. Нужно было спешить, ведь “Зефиру” предстояло миновать лагуну и выйти за рифы до очередного прилива.

Люди не щадили сил, экипажи шлюпок взялись за весла, чтобы помочь парусам.

Тут издалека со стороны морского побережья долетел знакомый прерывистый рокот барабанов. Он слагался в напряженный ритм, ускользал из него долгой паузой, то спешил, то затихал, вздымался и опадал. Смолкал, словно ожидая ответа, и снова разносился, повторяя нечто бывшее вызовом, предостережением, какой-то вестью, плохой или хорошей — кто мог это знать!

Гул опять умолк, но теперь ответ пришел немедленно. Ответ или просто верное как эхо повторение тех же ударов, пассажей и пауз? Тот другой барабан гремел дальше, выше по реке. И ещё не кончил, как отозвался третий…