Имоджин почти кричала.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что ты сказал такого! Заставил паренька чувствовать себя…

Я прервал её.

— Он уже не паренек, ему, слава Богу, двадцать восемь лет, и если…

— Да хоть бы и сто, Хаскелл, плевать мне, ты смутил его черт знает как, а он и без того чувствовал себя ужасно из-за Дуайта.

Имоджин выпалила все это без остановки. Теперь же ей пришлось сделать вздох, причем очень глубокий, во время которого она прожигала меня яростным взглядом.

— Боже мой, Хаскелл, какая невероятная, непростительная жестокость!
– она глядела на меня так, будто застукала за отрыванием крыльев у бабочки. Что, во имя всего святого, на тебя нашло?

Я всегда склоняюсь к тому, что обидеться — лучший способ защиты.

— Что на меня нашло? А на тебя-то саму что нашло?

Наверное, я успешно состроил обиженную мину, потому что Имоджин приняла мои гримасы за чистую монету. И начала объяснять.

— Да я просто утешала беднягу! А ты что подумал? Господи Боже мой, ты представь, у человека брата убили. И я слишком хорошо знаю, каково ему сейчас.

Дело в том, что всего полгода назад Имоджин потеряла родную сестру при таких же обстоятельствах. Конечно, она была права. Но ведь психопаты никогда не обращают внимания на такую мелочь, как факты.

— Вот как? Ну, это тебе казалось, что ты его утешаешь, а Нолану наверняка казалось, что ты к нему липнешь. По крайней мере, я подумал, что ему так кажется… И пытался помочь тебе, Имоджин, чтобы ты не оказалась в неприятной ситуации, — звучало это крайне самоуверенно. Сами понимаете, я был возмущен тем, что Имоджин не рассыпается в благодарностях за все мои старания по спасению её чести.

Очевидно, мне необходима шоковая терапия. Срочно.

Имоджин, похоже, пришла к тому же выводу.

— Дерьмо собачье, — сказала она.

За все время нашего знакомства я ни разу не слышал от неё таких слов. Я был настолько поражен, что с трудом удержал челюсть. Поскольку она никогда не сквернословила, может, она просто не знает, что это означает.

— Дерьмо собачье, чушь, фигня! — продолжала моя возлюбленная.

Нет, похоже, она все прекрасно знает. Наверное, я её недооценивал.

Но Имоджин ещё не закончила. Она наставила на меня палец и сказала:

— Ничего ты мне не помогал. Засранец ты, а никакой не защитник.

К сожалению, это прозвище я слышал в свой адрес не впервые. Мельба меня несколько раз так называла. Не говоря уж о несравненной Клодзилле, которая истрепала это словцо до лоскутов от частого употребления. Но в устах женщины, которая не далее как неделю назад объяснялась мне в любви, это слово приобрело устрашающее звучание. На секунду у меня все вылетело из головы. Стоял я с пустой головой посреди кабинета и пялился на Имоджин. Кажется, это длилось целую вечность, но в конце концов я все же родил что-то членораздельное:

— Н-да?

Я бы не сказал, что на Имоджин это произвело сильное впечатление. Во взгляде у неё сквозило явное отвращение.

— Н-да! Нолан не подумал, что я к нему «липну». Это все — результат твоего больного воображения. Ты показал себя ревнивым самцом и просто-напросто гнусным засранцем!

Ну хорошо, она этого добилась. От легкой формы безумия я перешел прямиком к тяжелой форме ярости. Да как она посмела говорить мне правду! Я втянул в себя побольше воздуха.

— Ну ладно, Имоджин, — сказал я неправдоподобно спокойным голосом. Тогда скажи-ка, что я, по-твоему, должен делать, заметив, как тебя лапает другой мужик? А? Ну что, скажи?

И тут в лице Имоджин произошла едва заметная перемена. Я как будто увидел её мысли. Стоя передо мной с немигающим взглядом она думала: Уж не видел ли меня Хаскелл с утра? С Рэнди? Или ему кто-нибудь доложил?

Она явно не могла сама ответить на все вопросы. Наконец, после некоторого промедления, она сказала голосом, таким же спокойным, как у меня:

— Мы все ещё говорим о Нолане, или о ком-то другом?

Я моргнул. Ну вот, приехали. Вот он — шанс раз и навсегда внести ясность и выяснить про её отношения с Рэнди. Я мог бы даже напрямую спросить, какого черта они целовались на виду у всей улицы. Я открыл рот, намереваясь все тайное сделать наконец явным, и услышал свои слова:

— Ну разумеется, о Нолане. О ком же еще?

Я чуть не лягнул себя. Ведь по роду деятельности мне зачастую приходилось вести довольно напряженные беседы, в том числе с убийцами. Я выслушивал, каким именно способом преступник собирается меня прикончить. Черт возьми, я даже говорил с человеком, который со вкусом и в подробностях рассказывал, как он пытался убить мою собаку. И тем не менее, как только дело дошло до разговора с Имоджин о Рэнди Харнеде, я показал себя последним трусом.

Имоджин смотрела на меня с таким же точно отвращением, какое я и сам к себе чувствовал.