– И зло над городом – это не морок?

– Да нет.

– Что же тогда?

– Веришь – не знаю!

И за разухабистым выкликом домового Владимир услышал такое недоумение, что поверил. И испугался.

Испугался, потому что оправдывались его ночные страхи, потому что лучше безумие, чем потусторонняя угроза, ожидание которой способно проложить широкую дорогу к полному сумасшествию. Испугался потому, что даже домовой, порождение нечеловеческого мира, не понимал происходящего. Испугался потому, что домовой тоже боялся, хотя и пытался скрыть это.

– Как мне найти того, кто знает? – спросил Владимир, чувствуя высасывающую душу тоску. Все равно он ничего не узнает более, и этот ранний визит к кузнецу – ошибка и глупость. И захотелось княжичу, чтобы это утро началось иначе, чтобы не было жалостливой улыбки Любавы и неизбежной ухмылки Кия при расставании.

Отец Владимира, Ярослав Осмомысл, был гордец, и гонор свой передал сыну. Княжич не желал быть посмешищем.

Не желал, но стал.

– Нечего искать, красавчик, – снова влезла в разговор кикимора. – Чего искать, когда все рядом!

– Не понял, – признался княжич. – Что – рядом? Человек, который мне поможет?..

– Человек, который во всем разберется и, возможно, поможет, – весомо и важно произнес Храпуня.

– И кто же это? Может, кузнец? – И Владимир с недоверием и надеждой повернулся к Кию.

– Нет, красавчик, не кузнец… Ты сам!

– Смеешься, нечисть?

Копившаяся в душе Владимира обида прорвалась наружу, словно рвота изо рта пьяного. Грубое слово обдало кикимору, и ее носик сморщился, будто почувствовал зловоние.

– Я не сказала ничего, что могло подтолкнуть тебя к грубости, княжич. – Голос кикиморы зазвучал иначе, стал тихим и мелодичным, совершенно не похожим на ее привычный спешащий говорок. – И не я обратилась за помощью…

– Прости, – Владимиру было сложно сказать такое, тем более не человеку, а настоящей нежити. Но сказать это было необходимо, проситель обязан задушить гордыню. – Прости, я забылся…

– Пустое, – пророкотал Храпуня. – Бабья обида – что комариный помет, кому это интересно! Посмотри лучше, княжич, что мы тебе привезли!

– Мы… – с новой обидой заметила кикимора. – Тащила-то все я одна!

– Тащила, – не стал спорить домовой, – но тайник-то я нашел!

Кузнец и княжич с недоумением глядели на выяснение семейных отношений. Да и куда смотреть-то? У домового с кикиморой были пустые руки, да и за их спинами не видать котомок или узелков.

Княжичу было интересно, что же решил передать ему Храпуня, поскольку дары домового были редкостью даже в народных легендах. Когда о них все же рассказывалось, то подарок обычно расписывался в самых восторженных словах, а везунчик, получивший его, мог изменить свою жизнь к лучшему.

– Цыть, жаба болотная! – разошелся между тем домовой.

Кикимора ойкнула и сжалась, словно в ожидании удара.

– То-то, – удовлетворенно заметил Храпуня. – А то все я да я – а я? То-то!

Домовой расправил густые усы и гордо распрямился, как воин после долгого и победного сражения. Заблестевшими от удовольствия глазками он обвел княжича и кузнеца, безмолвно призывая их в свидетели своего триумфа.

И не стоит скептически ухмыляться, дорогие мои. Да, это триумф! Речь шла о том, кто в доме хозяин, кикимора или?.. Оказалось, что – или. Да и правда, что же тут уточнять. В доме хозяин один. Домовой.

– Тайничок я нашел, – сообщил Храпуня значительно. – Интересный такой тайничок. Дело так было. Прошлым летом, на Купалу, ребята меня позвали на речку… э-э-э… вечерять. Да… В общем, там я и уснул, у кувшинчика. Да… А время-то шло к полуночи. И вот, просыпаюсь я от холода и неудобства, а уж во рту… такой вот кисель прокисший или что-то вроде… Да. Сую я под себя руку; надо же узнать, что в бок тычется! И тут – мать моя, была ли ты на свете! Спал-то я на папоротнике, он, родимец, и зацвел, подо мной прямо! У меня весь кисель из рота прямо в подпузье и ухнул! Да…

– Папоротник не цветет, – заметил княжич. – Сказки…

– Ага, сказки, – обиделся домовой. – Я сам – сказка!.. Говорю ведь, зацвел, родимец, и пестиком так и тычется в меня, будто хочет чего. Я его сразу в кулачок и тянуть! А он упирается, словно там, в земле, у него не тоненькие корешки, а руки с когтями. Но я-то сильнее, мужчина как-никак!

– Славный ты мой, – ласково пропела кикимора.

– Словом, вытащил я его и думаю, ну а дальше-то что? Говаривали, что тому, у кого такой цветок есть, любой клад откроется. Но видеть сокрытое он будет лишь до того часа, когда заберет один из кладов, а после дар уйдет. И вижу я – как светильники зажигаются в ночи, и много их так… как вшей на нищем, скажем. И чую – это все клады, и поди попробуй узнай, какой из них богатый, а где просто собачка кость закопала на черный день и забыла про это. Тоже ведь – клад…