Рассказывая, домовой гримасничал, пытаясь показать все эмоции, обуревавшие его в то время. Он то замирал на месте, то начинал прыгать по наковальне, изображая свои действия. Владимиру это напоминало скоморошьи представления, и воспринимать происходящее серьезно не получалось.

– Терпел я, в общем, два дня и три ночи. Дивно, сколько же всего спрятано в земле-матушке. У городских ворот есть места, где ночами я видел целые поляны, светившиеся на местах зарытых в землю сокровищ. Наверно, купцы при въезде в Путивль приберегали часть выручки, но с городом ведь как – войти просто, а вот выйти целым или хоть живым… Я уж веточки ставил, где пятен было особенно много. Только потом все забыл, где и чего ставил…

– Все потому, что скрывал, тайну все хранил, – это опять влезла кикимора. – Нет, чтобы близкому существу все рассказать, все бы запомнили, все бы выкопали!

– Молчи уж лучше, – отмахнулся домовой. – Короче, на третью ночь я решился. У рва, который опоясывает монастырь, заметил я большое пятно. А чернецы, известное дело, на богатство жаднее, чем Ярило на женщин. И решил я, что игумен припас собирает на черный день. Был я раз в их соборе, на вино позарился, говорили, что сладкое оно, а оно – дрянь!.. Игумен проповедь говорил, что, мол, Богу надо дать свое, а людям – свое. Я и порешил, что домовому тоже бы надо своего не упустить, открылся вот ей, чтобы порадовалась моей удаче…

– Скажи лучше, чтобы носильщика не искать!

Лисья мордочка кикиморы растянулась в ехидной улыбке, остренький красный язычок скользнул по тонким губам.

– Чего ж его искать, – степенно заметил Храпуня. – Он же долю потребует. Короче, к полуночи мы и пошли. Заступ взяли, чтобы сподручней было землю рыхлить…

– Какой заступ? – с подозрением спросил Кий.

– Чего уж тут, – затараторил домовой. – Жалко стало, что ли? Все равно он у тебя ржавел.

– И ручка гнилая была, – пожаловалась кикимора.

– А ножичек сапожный вам не был нужен? – с интересом спросил Кий.

– Ножичек? Какой? Этот?.. Уже нет, не нужен, благодарствуем!..

– А может…

– Ладно вам, – прервал княжич этот разговор, грозивший затянуться до вечера. – Что было дальше, Хозяин? Признаться, меня заинтересовала твоя история.

– Среди немногих свойств, которые примиряют меня с человечеством, на одно из первых мест ставлю интерес к истории, – неожиданно философски заметил домовой. – А еще – страсть к хмельному, без чего о многом слушать невозможно, ибо противно… А история моя подходит к самому интересному. Копали мы, значит, полночи, так что я, признаться, подумал, что папоротник меня морочит. Но клад был на месте, но только пользы от него нам было на курий чих.

– Домовому не нужно золото? – не поверил кузнец.

– Знамо дело, нужно. Только вот с кладом промашка вышла, увы.

– Промашка – мало сказано, – заметила кикимора. – Дурость вышла, сладкий ты мой.

– Молчи, женщина, – нежно ответил Храпуня. – Поленом пришибу!.. Да… А раскопали мы в ту ночь могилу. Никак не пойму только, отчего так схоронили человека; никогда не слышал о подобном погребальном обычае. Сами представьте, просмоленный сруб, чтоб влага, значит, не взяла, и в нем скелет да книги со свитками. И все это брошено как попало, словно при похоронах торопились, как на пожаре. И еще одна странность. Да… Переплеты нескольких книг были погрызены крысами, и откусанные куски кожи валялись там же, неподалеку. А нет ни крысиных костей, ни следов норы. Вот ведь как.

– Все как попало брошено, говоришь? – переспросил княжич. – А погребальный сруб в полном порядке?..

– Ну да.

– Возможно, я знаю, чем это объяснить. Нужно только одно допущение. Представьте, что погребенный оказался в срубе еще живым!

Кикимора шумно сплюнула, и кузнец заметил, что ее слюна зашипела на холодном полу, словно соприкоснувшись с раскаленной поверхностью.

– Какая гадость, – сказала она. – Я так и знала, что дело нечисто.

– Знала она… Знал зад, что на ежа сел. Но там действительно было плохо. Сам-то я не пугливый, а все-таки чувствовал, словно смотрит кто в спину, хоть и некому было…

– Душа заживо погребенного не может покинуть место захоронения, ее ты и чувствовал.

– Души нет, – ответственно заверил Храпуня. – Сказки все.

– Домовые – тоже сказки, – заметил кузнец. – Для самых маленьких.

– Но-но! Банника-то видел хоть раз? Вот он маленький, а я – просто невысокий!.. А души нет, есть другое, но вам, людям, все равно не понять. Вы думаете мозгами, а надо как раз ей… душой, как вы называете… Да. И взгляд там, в могиле, точно был, ничего я не путаю. Короче, книжки мы, конечно, забрали, дорогого это стоит, говорят, хотя кому мы их продавать понесем – не в монастырь же?

Владимир и кузнец расхохотались, представив появление домового с кикиморой в келье игумена. Храпуня понял их иначе.

– Почто смеетесь? Или считаете, что продать бы не смог? Да я с базаром познакомился, когда еще ваших прадедов на свете не было!

– Не сердись, Хозяин, – отсмеялся княжич. – Отца Леонтия представили, как он вас встречает! Преизрядное бы зрелище вышло!

Храпуня мигнул и расхохотался следом.

– И правда, – сказал он, подавив смех. – Знавал я одного чернеца в Чернигове. Он меня из княжеского терема изгнать пытался, подобно какому-то бесу. Вот умора-то была, я всю дорогу на Путивль хохотал!.. – Храпуня посерьезнел. – Но продавать книжки я не решился. Там многое для меня непонятно, но некоторые названия разобрать получилось.