И главное, что с поля-то их, поганым, не видно…

Правда, крепость покуда молчит, не спеша огрызаться тяжелыми булыжниками и сулицами, способными уже сейчас наказать поганых за беспечность. Вон, знакомые метки в поле, по которым пристреляны черниговские пороки. И хлопочущие китайцы как раз на их линии свои камнеметы ставят. Но у молчания защитников стольного града есть много объяснений: например, они надеются на внезапность, на то, что когда начнется штурм или хотя бы обстрел, они сумеют нанести врагу куда больший урон, чем сейчас.

Или же ждут начала переговоров…

Изначально Михаил Всеволодович рассчитывал, что дождавшись разгрома следующей из Рязани рати, он выставит перед стенами уцелевших пленных и пригрозит, что в случае сопротивления отдаст татарам на разграбление земли запершихся в граде князей. Таким образом, он рассчитывал обойтись без пролития крови северян – даже двоюродного брата Мстислава надеялся выкупить у поганых за счет даров склонивших голову горожан. Однако теперь, наблюдая за приготовлениями агарян к штурму, в душе князя зрела уверенность – татарам будет мало даров откупающегося града, мало крови владимирских ратников и даже Мстислава Глебовича. Пусти их в Чернигов – и ограбят подчистую, да хорошо, если только ограбят! Сумеет ли Михаил отстоять стольный град от монгольского погрома, если Батый вдруг скажет, что желает получить его в качестве подарка, залога крепкой дружбы, в награду за пролитую нукерами кровь – или по любому иному надуманному поводу? Вон, когда Рюрик Ростиславич Киев взял – отдал половцам на жестокое разграбление. Так те даже монахов и монахинь не пощадили, всех слабых и старых перебили, а здоровых угнали в полон.

И что-то подсказывало Михаилу Всеволодовичу, что татары поступят еще хуже. А еще он точно знал, что ему не хватит сил тягаться с Батыем. Особенно теперь, когда его дружина ушла по полудень, драться с сородичами русичами.

А может, и ничего? А может, и обойдется?

– А-а-а-х!

Ярясь на собственную глупость и малодушие, князь схватил себя за густые космы, крепко сжав их в руках от бессильного гнева. Что делать, что?!

Поскакать вперед и предупредить поганых, что ставят камнеметы в пределах досягаемости крепостных пороков? Но тогда татары будут знать о тайном оружии северян и наверняка сумеют снизить свои потери при штурме, легче возьмут град. Да и поперек сердца князю этот выбор – уже хотел было направить коня вниз, да будто прирос к седлу!

А оставь все как есть – и первый же выпущенный черниговцами камень, что убьет кого из татарских нукеров, станет первой пролитой меж ними кровью. И тогда Батый уже точно не откажется от платы за нее – любой платы, которую пожелает. Впрочем, первая кровь ведь уже пролилась. Пролилась тогда, когда поганые пошли изгоном к стольному граду, желая внезапно ударить по рязанцам. И убивали всех, кто встретится им на пути – против воли князя черниговского, коего никто о людях-то и не спросил.

Вот и теперь татары могут, ни о чем не спрашивая, разграбить Чернигов до тла.

Но если штурм состоится – то ведь его же ратников и отправят первыми на стены его же града! Не случайно Батый оставил здесь пешцев «союзника». А выйдет так, что его, Михаила Всеволодовича, вои проложат татарам путь за стены, своей кровью оплатят открытые ворота – и разграбление, гибель города.

Так что делать, что?!

Не думал никогда князь, что окажется в подобной ловушке, в которую сам по глупости себя загнал, из которой, как кажется, и выхода нет. Если только…

…Если только прямо сейчас, еще до того, как Чернигов огрызнется ударом камнеметов (что может случиться в любой миг), не обратиться к горожанам с теми самыми требованиями, кои он собирался выдвинуть чуть позже, имея на руках пленных рязанцев и явив защитникам стольного града всю мощь орды.

И того, что сейчас северяне видят, должно хватить. Убоятся удельные князья, убоятся, наверняка переметнутся под его руку. И простой люд должен последовать за ними, приняв истинного князя. Наверняка ведь последует!

Михаил Всеволодович уже было тронул коня, желая послать его к городским воротам – но тут все его нутро сжало в узел при одной только мысли: а если народ не последует? Если не примут гордые черниговцы князя, приведшего поганых в свой дом? Если встанут они горой за прямого и честного Мстислава, водившего их летом на этих вот самых татар?

А еще страшнее, что Батый в любой миг может об этом вспомнить – особенно, если город сдастся без боя. И если захочет тогда свирепый царь покарать не только двоюродного брата Мстислава Глебовича, но и всех его ратников? На самом деле, просто желая забрать Чернигов на разграбление.

Что тогда?!

– Господи, Господи, спаси и помилуй, Господи, грешен! Господи, вразуми, научи меня, как мне поступить? Господи, подскажи… Ангеле Божий, Хранителю мой Святый – дай мне разума, дай чистого сердца понять мне, что делать, да вознеси мольбу мою к небесам!

Горячо, искренне взмолился Михаил в отчаянии, прося Божьей помощи, истово закрестился да поклонился в пояс, с седла. А когда поднял глаза, то взгляд его вдруг уткнулся в ханский шатер, перед входом которого волхвы поганых выставили идолища бесовские. Теперь каждый, кто входил в шатер помимо хана – будь то его гонец или воевода, или знатный батыр – то обязательно кланялся идолам, да еще и переступал через священный для язычников огонь.