Ч А С Т Ь Т Р Е Т Ь Я

НЕПРИЯТНОСТИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Неожиданно, еще не было семи, позвонил Фунтовой:

– Валерий, это я - Олег. Не разбудил? Ты справочник просил по иномаркам, так вот: достал, правда, не в собственность, а на время. Я недалеко и могу закинуть.

– Спасибо, - сказал Карич, - заезжай, чаю дадим.

– Нет-нет, никаких чаев, дежурю. Заеду на одну минуту. Если кого в город подкинуть, могу...

Надо ли говорить, что появление двухцветной милицейской "Волги" не прошло мимо синюхинских глаз. Милиция! У подъезда Петелиных! Может, Гарька и не напрасно говорил!..

А когда минут через десять из дому вышли Ирина и Валерий Васильевич в сопровождении рослого капитана милиции и юркнули в оперативную машину, Варвара Филипповна едва не задохнулась от любопытства. Как была в домашнем халате, в шлепанцах на босу ногу, так и помчалась в петелинскую квартиру, на ходу придумывая повод для столь раннего визита. Двери открыла Галина Михайловна.

– Извини, Галочка, вчера еще собиралась забежать, да не успела...

– Заходите, Варвара Филипповна. Что-нибудь случилось?

"Это же надо!
– подумала Синюхина.
– Тут такое творится, девку потянули, мужика в милицию увезли, а ей хоть бы что!" Но сказала она совсем другое:

– Белла Борисовна очень недовольна нашими мальчиками, Галя, так, может, нам сходить в школу?

– Вы сейчас собираетесь идти, к первому уроку?

– Не знаю, можно и позже... хотела с тобой посоветоваться.
– В это время из ванной вышел Игорь.
– А, Игорек, доброе утро! А Иришка тоже встала?

– Ирина на работу уехала, - сказала Галина Михайловна.

– На р а б о т у? И Валерий Васильевич - на р а б о т у?

– И Валерий Васильевич...

– Эх, Галина, Галина, чего от подруги скрывать? Нехорошо!.. Я к тебе всем сердцем, всей душой, можно сказать, а ты? Разве Варвара хоть раз в жизни подвела тебя? А могла ведь!
– Тут на глазах Синюхиной появились неподдельные слезы, и она, махнув рукой, поспешно ретировалась.

– С ума она, что ли, сошла?
– входя в кухню и обращаясь не то к Игорю, не то рассуждая сама с собой, выговорила Галина Михайловна.

– Это я Гарьке натрубил, а он, конечно, ей, - расплылся в улыбке Игорь.

– Чего ты наболтал Гарьке?

И Игорь, торопливо дожевывая завтрак, поглядывая на часы - времени оставалось не так много, - передал матери свой разговор с Гарькой и импровизированный детектив, сочиненный под луной.

– Для чего это тебе понадобилось?! Ты представляешь, что она теперь плести будет?

– Ну и что? Пусть плетет. Шакалы воют, а караван идет!
– не задумываясь, объявил Игорь и, схватив портфель, направился к двери.

– Довоспитывала тебя Ирина на собственную голову.
– Но этих слов Игорь уже не услыхал, перепрыгивая через три ступеньки, он скатывался по лестнице во двор.

Галина Михайловна прибиралась в доме. Добралась до книжного шкафа и стала перетирать книги. И тут ей попал в руки старый альбом с фотографиями. Она не открывала его уже много лет. Теперь вот открыла и первое, что увидела, - Пепе с роскошным аккордеоном в руках. Вспомнилось: вскоре после войны экипаж Федора Ивановича Баракова (Пепе был у него тогда вторым пилотом), того самого Баракова, что недавно стал генерал-майором и дважды дедушкой, возвращался из командировки. Они отогнали в капитальный ремонт старенький Ли-2 и ехали домой поездом. В дороге их обокрали. Уцелел только аккордеон, Пепе был тогда в полосе увлечения музыкой и постоянно таскал его за собой. Бараков сказал:

– Придется, Петька, аккордеон продавать... Не подыхать же с голодухи?

– Да ты что!
– возмутился Пепе.
– Я тебя этим ящиком сто лет кормить могу!

И Пепе содрал засаленный аэрофлотовский китель с бортмеханика Асиновского. Рукава были ему коротки, китель выглядел на Пепе жалкой курточкой с чужого плеча, нацепил темные очки, растрепал волосы и пошел по вагонам.

– Сестрицы и братья, к вам обращаюсь я, бывший гордый сталинский сокол, а теперь инвалид, не откажите в трудовой копейке, не дайте пропасть защитнику нашего неба, чьи крылья подпалила жестокая война с беспощадным фашистским зверем...
– И он пел, импровизируя на ходу:

От солнца в атаку тот "мессер" пошел,

поджег мои быстрые крылья,

и вспыхнул мотор, я глазами повел

дерется вокруг эскадрилья!

Прощайте, друзья, и мой полк боевой,

за Родину я погибаю.

Надежда одна - парашют за спиной,

кабину я с ним покидаю...

Он пел, наматывая строчку за строчкой, и, протягивая фуражку, шел по вагону нетвердым шагом.

И надо же было случиться: в последнем вагоне Пепе нарвался на начальника штаба - майора Усова. Сияя орденами, наутюженный, в форме с иголочки, рано поседевший майор смотрел на него пристально и осуждающе. Отступления не было. И Пепе остановился против начальника штаба и, придав голосу наивысшую выразительность, наполняя каждое слово сдержанным рыданием, произнес: