Пение прозвучало снова, на этот раз громче, тем же холодным и чистым голосом. Оно явно доносилось изнутри ресторана. Я огляделся, нет ли кого-нибудь поблизости, после чего три или четыре раза сильно пнул ногой дверь. Дешевый замок оторвался вместе с куском дверной рамы, двери задрожали и открылись, будто приглашая внутрь. „Войдите, мистер Трентон, вас ждет ваше предназначение“.

Я осторожно вошел. Пол из голых потрескавшихся досок был покрыт пылью, замусорен старыми газетами и бесформенными кусками зеленого линолеума. Под потолком вращалась бумажная мухоловка, подвешенная между двумя лампами в абажурах из молочного стекла. На стене напротив висело большое зеркало, обгаженное мухами и покрытое грязью. Я видел свое отражение, маячащее в дверях, похожее на старую, покрытую пятнами, выцветшую фотографию человека, который давно мертв. Я сделал два или три шага вперед.

— Джон? — услышал я шепот. Я обернулся. Она стояла за мной, с застывшим в ужасной гримасе лицом, выглядевшим совсем как череп скелета. Джон, ты должен освободить меня.

— Как я могу тебя освободить? — спросил я. Я смотрел, как она проскальзывает в помещение в своей бесшумно трепещущей погребальной одежде. — Я вытащил тебя из моря. Что еще я могу для тебя сделать?

— Разбей ящик, — прошептала она. — Этот ящик заперт печатями, которые я сломать не могу: печатями Святой Троицы. Ты должен открыть ящик во имя Отца, Сына и Святого Духа. Точно так, как он был запечатан.

— Но у меня все еще нет гарантии, что я получу Джейн живой, целой и невредимой.

— На этом свете никаких гарантий быть не может, Джон. Ты должен просто верить мне.

— Не знаю, должен ли я верить тебе вообще.

— А веришь ты, что я могу распороть тебе живот, как тому полицейскому, который пытался вас остановить? Или что я могу разорвать тебя на куски, как Дэвида Дарка? Хоть я и в заточении, я все же обладаю великой мощью, Джон.

— Я хотел лишь уточнить, чего… чего ты от меня хочешь, прозаикался я.

Джейн поплыла в сторону зеркала, но зеркало не отразило ее, будто она была вампиром, от которого меня шутливо остерегала Джилли. Потом Джейн проникла через стекло и посмотрела на меня из зеркала, хотя в комнате ее уже вообще не было.

— Придется поверить, — сказала она и исчезла.

Я долго стоял в опустевшем помещении ресторана. Настала минута, когда я должен был принять решение. Я уже убедился, что Микцанцикатли может убивать жестоко и безжалостно, что он может приказать мертвым убивать живых. Но я желал также возвращения Джейн, я желал этого с отчаянием, которое намного превышало границы, назначенные любовью. Как будто я непременно хотел показать себе, что чудеса бывают, что мертвые могут восстать из гроба, что весь мир может перевернуться вверх тормашками.

С тех пор как погибла Джейн, я был свидетелем уже многих необычных и ужасающих событий. Но в ту минуту мне казалось, хотя я и не знаю, почему, что все это были фокусы, предназначенные для того, чтобы запугать меня. Однако только когда я буду держать роскошное тело Джейн в своих объятиях, лишь тогда я поверю в существование сил, которые человек не может объять ни разумом, ни воображением.

Конечно, тогда я не отдавал себе отчета, что еще никогда со дня гибели Джейн не был так близок к нервному срыву. Видимо, я находился на грани безумия, если не смог уговорить себя, что должен помочь освободиться Микцанцикатли. Я до сих пор холодею от этого воспоминания.

Я вышел из ресторана и вторично прошел по доскам веранды. На дворе было так темно, будто уже наступила ночь, а ведь еле миновал полдень. Изъеденный водой медный ящик все еще лежал на платформе, прикрытый кусками брезента. С противоположной стороны платформы находился запертый шкаф с надписью ПОЖАРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ. Обойдя ящик, я подошел к шкафу, осмотрел заржавевшие засовы, а потом несколько раз сильно ударил ногой, пока левая часть двери не оторвалась и я не мог ее полностью отломать. Внутри был свернутый шланг и то, что я искал: пожарный топорик на длинной рукояти.

Я вернулся к ящику и стянул брезент. Ящик казался еще больше, чем до этого: зеленый, массивный и зловеще молчаливый. Я коснулся пальцами чешуйчатой поверхности и почувствовал удивительный приступ страха, будто я, не желая того, коснулся в темноте гигантской стоножки. Потом, под влиянием порыва, я замахнулся топориком и нанес сильный удар по боку ящика.

Раздался глубокий звенящий звук, а ящик как будто задрожал. Я нашел место удара. Острие топорика проникло глубоко и пробило металл почти навылет. Медные стенки были первоначально не менее дюйма толщиной, но из-за уничтожающего действия соленой воды стали почти в два раза тоньше.

Я снова размахнулся топориком.

— Освобождаю тебя, — прохрипел я, когда лезвие пробило крышку ящика. — Освобождаю тебя во имя Отца.

Я еще раз размахнулся и ударил.

— Освобождаю тебя, — проговорил я. Я слышал свой собственный голос, звучавший незнакомо, будто говорил кто-то другой. — Освобождаю тебя во имя Сына.

Небо надо мной зловеще потемнело. Ветер свистел и выл, волны в заливе высоко вздымались и покрывались пеной. Другой берег уже почти не был виден, а на побережье Грейнитхед деревья склонялись и гнулись на ветру, как пытаемые души.