– Положи меня, как печать, на сердце твоём!..

– Не бойся смерти, Суламифь! Также сильна, как и смерть, любовь…

– Подожди, мой милый… сюда идут… Да… Я слышу шаги…

– Кто там? – воскликнул Соломон. – Но Суламифь уже спрыгнула с ложа, одним движением метнулась навстречу тёмной фигуре с блестящим мечом в руке. И тотчас же, поражённая насквозь коротким, быстрым ударом, она со слабым, точно удивлённым криком упала на пол.

Старший врач сказал:

– Царь, теперь не поможет ни наука, ни бог. Когда извлечём меч, оставленный в её груди, она тотчас же умрёт. – Но в это время Суламифь очнулась… Глядя на своего возлюбленного и улыбаясь кротко, говорила с трудом прекрасная Суламифь:

– Благодарю тебя, мой царь, за всё… Вспоминай иногда о твоей рабе, о твоей обожжённой солнцем Суламифи. – И царь ответил ей глубоким, медленным голосом:

– До тех пор, пока люди будут любить друг друга, пока красота души и тела будет самой лучшей и самой сладкой мечтой в мире, до тех пор будет произноситься, клянусь тебе, Суламифь, имя твоё во многие века будет произноситься с умилением и благодарностью. – К утру Суламифи не стало. Царь же пошёл в залу судилища, сел на свой трон … и, склонив голову на ладонь, приказал (писцам, в тревоге затаившим дыхание):

– Пишите! «Положи меня, как печать, на сердце твоём, как перстень на руке твоей, потому что крепка, как смерть любовь, и жестока, как ад, ревность: стрелы её – стрелы огненные». И помолчав долго, сказал:

– Оставьте меня одного. – И весь день, до первых вечерних теней, оставался царь один на один со своими мыслями, и никто не осмелился войти в громадную, пустую залу судилища».

* * *

И будто услышал Соломон чей-то голос… Однако, это внутри него кто-то сказал циничные слова, будто высеченные на тыльной стороне камня старинного перстня на указательном пальце левой руки Соломона: «И это пройдёт»… Но по мудрости своей подумал вслух Соломон, будто высек слова на камне перстня своего, носимого на указательном пальце левой руки: «Ничто не проходит»… Если бы Куприн написал только «Поединок», «Гранатовый браслет» и «Суламифь», он уже оставил бы своё имя в изящной словесности. После Куприна можно уже и не читать Ветхий Завет – он весь в его «Суламифи». При этом, в ветхозаветной «Песнь песней» Соломона и в 12-и главах эротической сказки Куприна больше чувства и аромата жизни, чем в неразделённости взаимоотношений у Бунина. «Суламифь» – это плотский вариант «Гранатового браслета».

Кто смотрел «Полосатый рейс», возможно помнят сцену на морском пляже, к которому плывёт «вон та группа в полосатых купальниках» после побега с парохода. Солнце, жара, жёлтый песок и горизонтальные загорающие. Один из них: толстый, усатый под белой войлочной шляпой обгорает в сонном состоянии. «Группа в полосатых купальниках» высаживается на берег, пляж во главе с молодым Лановым (возможно, это была его первая роль в кино) в ужасе разбегается, толстяк в шляпе продолжает похрапывать, один из тигров в недоумении подходит вплотную и обнюхивает лежащего. Тот сквозь сон бормочет:

«Вава, ты всегда мне снишься в таком экзотическом виде»

. Поворачивается на бок, поправляет шляпу на голове и продолжает досматривать свой «экзотический» сон.

Вот приблизительно так происходило сосуществование Закруткина с девушками. Начиная с детского сада. Там вместе с ним в одной группе обреталась девчушка, склонная к полноте, которой он как будто нравился, если иметь в виду её опекание молодого Закруткина, вплоть до сопровождения в руки его мамы, когда та приходила, чтобы забрать его домой. Эту девчушку он помнил как факт, непонятый по отношению к себе. Ещё тогда же была Тата (Татьяна – «русская душой») – этакий нежно-розовый поросёночек, подаваемый к богатому застолью и который вырос со временем – нет, не в огромную свинью – став гламурной дамой.

Небольшое отступление о книгах

Как

–то Закруткин дремал на кухонной кушетке, уронив, изданную в мягком переплёте карманного формата дурацкую книжку о женской любви, написанную к тому же женщиной, и вспоминал «образ первой любви». Высказанная им гипотеза о том, что понятие «любовь» – философское (кто первый докажет, что – это не так, пусть первый бросит в Закруткина камень) проецируется на сознание своими «образами», пока не опровергнута, зато не раз подтверждалась. Известно, что есть авторы, получающие за свои сочинения деньги, их творения не только печатают в мягких переплётах, но народ читает в поездах и залах ожидания, оставляя потом на сиденьях. Есть другие, книги которых держат в домашних библиотеках и перечитывают. И есть авторы, которые доступны безвозмездно. Кого из них больше? В домашних библиотеках писателей не так много, и бывает, они напишут всего одну книгу за свою жизнь, как Сервантес. А теперешних в интернете? Справедливости ради, надо отметить, что не все они неграмотные графоманы.

Образ первой любви

Закруткин с сослуживцем, будучи в командировке,

сидели уставшие, но довольные в гостиничном номере. Монтаж закончили досрочно, и директор заказчика, подписывая акт сдачи-приёмки, тоже был доволен – предприятие должно было производить военные изделия – и обещал написать благодарственное письмо фирме, где служили Закруткин с товарищем, а это грозило им премией. Надо признаться, что ребята не просто «сидели довольные», но и выпивали, и товарища вдруг бросило в мемуары об указанном «образе»:

– Вот ты говоришь «первая любовь»…

– Не говорю, а слушаю. – Отреагировал, начинавший дремать Закруткин.

– Правильно. – Добавил «мемуарист». – Должна же быть последовательность перед «вечной», о которой писала Тэффи.

Эта сентиментальная мелодрама (хотя мелодрам без сантиментов не бывает) произошла по пути в очередную командировку – куда и зачем – это не столь важно, интересно другое. Как уже бы

вало не раз, это происходило в купе поезда, где мы случайно оказались вдвоём (возможно, такие случайности случаются, если Гегель вместе с автором не врут – отметил мысленно Закруткин). При этом, попутчиком (точнее – попутчицей, и это следует из логики сюжета) оказалась симпатичная блондинка… Поэтому и родилось в тот вечер то, что хочу поведать об одном из множества тобою упомянутых «образов любви» в ряду других примеров изящной беллетристики (извини за тавтологию и правильно пойми: для традиционного рождения требуется 270 вечеров, т.е. приблизительно девять месяцев, а в командировки так долго не ездят). Вот несколько книжных примеров: по Фрейду «образ сублимированной любви» (сублимации), у Тэффи показан «образ вечной любви» (тоже начавшийся в вагоне поезда), у Житинского – «образ элегической любви» (также в вагоне), Толстой предложил «образ возмездной любви» (эротика с подоплёкой военного шпионажа, опять же в купе), от Одоевцевой – «образ могильной любви» (буквально, на могильном холме, не на вагонном диване, но тоже очень, очень…), у Слаповского – «образ непроходящей любви», у Богданова и того же Толстого – «марсианский образ любви». Причём, ни один «образ» не обходился и не обходится без физиологии, а другое, кстати, Фрейд считал ненормальностью. (Закруткин, ничтоже сумняшеся, было добавил в этот список свой детсадовский, но передумал).