Я ужаснулся неозвученной мысли. Неужели и правда силы Природы, явленные мне в страшный час, имеют не только разум, но и предназначение!

Отвечая, я сам почувствовал, каким примирительным стал мой тон.

— Я не хотел винить тебя в том, что ты сделала. Теперь я вижу, что твое единственное преступление — в бездействии.

Я сам видел шаткость своего довода, и презрение в ответе стало эхом моих собственных чувств.

— Мое преступление — в бездействии! Преступление! В каком таком преступлении я виновата, чтобы ты мне пенял? Чем я могла помочь, когда Лохлейн встретил свою смерть на рифах во время прилива? А почему ты сам стоял рядом со мной столбом и не помог, даже не пытался, если в тебе хватило сил донести его тело отсюда до Колодца святого Олафа; да потому что ты понял: в час Рока ни одна живая душа уже не поможет. Да! Голубчик, Судьбы слишком хорошо знают свою волю, чтобы кто-то еще вмешивался в их планы! А ты думал, будто любым своим делом и словом или бездействием смутишь сам Рок? Ты еще молод, тебе многое предстоит узнать; так знай сейчас, пока можешь: что сказано Гласом, того уж не миновать. Да! Сколько ни собери Служителей Рока, с каких времен или далеких концов света их ни созови!

Я не мог тягаться с логикой и точностью Гормалы. Я чувствовал, что обязан ей чем-то отплатить, о чем и сказал. Она выслушала в своей обычной сумрачной манере, с благородством императрицы.

Но дальше этого ее благородство не зашло; стоило ей увидеть брешь в обороне, как она рьяно, по-женски, нанесла удар. Без колебаний и отлагательств она потребовала ответить, что я видел прошлой ночью. Прямота вопроса сослужила мне великую службу, потому как мое сердце само собой ожесточилось, а уста сомкнулись. Гормала увидела мой ответ раньше, чем я его произнес, и отвернулась, в сердцах махнув рукой, передавая все свое отчаяние. Она поняла, что ее последняя надежда пропала; последняя стрела потрачена втуне.

С ее уходом словно раскололась цепь, связывающая меня с прошлой ночью, и чем дальше по дороге уходила Гормала, тем тусклее становилось в памяти это странное происшествие.

Домой я шел по пескам Крудена, как во сне. Холод и напряжение предыдущей ночи давили все больше и больше с каждым часом. Усталый и сонный, я лег в постель и провалился в тяжелый летаргический сон.

Последнее, что я помнил, — звон гонга к ужину и смутную решимость не отвечать на его зов…

Только недели спустя, когда прошел жар, я поднялся с постели в «Килмарнок Армс».

В последнюю неделю июня следующего, 1898 года я вновь оказался в Крудене. Строительство моего дома как раз было в самом разгаре. Я договорился с рабочими, что отделкой и всем тем, что в их ремесле зовется украшательствами, они займутся только в моем присутствии в следующем году, чтобы ничего не делалось без моего согласия. Каждый день я ходил на стройку ознакомиться со всем, прежде чем планировать отделку. Но особого удовольствия мокнуть на улице или потом подолгу оставаться в мокром не было, и потому большей частью я коротал время дома.

Среди первых дел я нанес визит в Питерхед, тогда охваченный бурной деятельностью, потому что вылов сельди в этом году удался, а разнообразная торговля шла бойко. На рынке, наполовину заставленном лотками, нашлось бы практически все, в чем нуждается или чего желает рыбак на борту корабля. В изобилии имелись фрукты и прочая всевозможная летняя роскошь. Поскольку была суббота, суда вернулись пораньше, сети уже разложили на просушку, а мужчин отпустили по домам побриться и приодеться. Женщины тоже занялись приведением в порядок: сперва — улова, потом — себя.

Я недолго бесцельно побродил средь лотков, не находя себе места; это неспокойное чувство в последнее время служило прелюдией ко множеству манифестаций силы Второго Зрения. Я чувствовал, будто что-то во мне безуспешно ищет на ощупь нечто неизвестное, и удовлетворение приходило с пониманием цели поисков.

Наконец я увидел странствующего аукционера, торговавшего с небольшой тележки всякой всячиной, собранной, очевидно, в разных краях. Торги он вел — или, как это называлось, «кричал» — «голландского» типа: каждому товару наобум назначалась заоблачная цена, которая уменьшалась до первого отозвавшегося. Языком он работал что надо; по его скороговорке можно было судить, как хорошо он понимает желания и мировоззрение класса, к которому обращается.

— А вот сочинения преподобного Роберта Уильяма Макалистера из Троттермэвериша в дюжине томов, с нехваткой первого и последних двух; три зачитаны до дыр, но еще способны удовлетворить духовные нужды тех, кто идет на дно. Проповедь на каждый день в году — на гэльском для тех, кто не знает по-английски, и на хорошем английском для тех, кто знает. Сколько за дюжину томов с нехваткой всего трех? Ни гроша меньше девяти шиллингов, ставки-ставки. Кто даст восемь шиллингов за все собрание? Семь, и не меньше. Идет за шесть. Пять шиллингов для вас, сэр. Кто даст четыре шиллинга! Ни гроша меньше трех шиллингов; полкроны. Кто даст два шиллинга? Уходит вам, сэр!

Все девять томов передали старику угрюмого вида, а аукционер исправно спрятал в карман два шиллинга, извлеченные из тяжелого холщового мешка.

Что бы он ни выкладывал, все находило своего покупателя; даже свод законов имел для кого-то привлекательность. Забавляли особенно курьезные лоты. Обойдя гавань и посмотрев разделку и укладку рыбы по бочкам, я снова вернулся на рынок к торговцу. Он, очевидно, времени даром не терял — телега почти опустела. Сейчас он предлагал последний лот своей программы — старый дубовый сундук, на котором до этой поры выставлял товар на обозрение. Меня всегда чаровали старые дубовые сундуки, а я как раз обставлял дом. Я подошел, открыл крышку и заглянул: по дну были разбросаны какие-то бумаги. Я справился у торговца, идет ли содержимое вместе с сундуком, на самом деле желая разглядеть замок, с виду сделанный из очень старой стали, хоть и поврежденный и не имевший ключа.