На фоне этого хаоса десять лет, проведенные во Флоте, казались прочными и непоколебимыми. Она знала, что с ней происходило тогда, с первого дня в подготовительной школе до последнего момента военного трибунала, она точно знала, что делала сама, и кто что-то делал ей. Исмэй сама создала этот мир, а потому могла доверять ему. Адмирал Вида Серрано, так не похожая на отца, никогда не лгала ей... никогда никого не покрывала ради собственной выгоды.

Что бы ей ни пришлось сдерживать, скрывать в себе, чтобы построить этот приют, все закончилось. Больше не надо было искать ту часть себя, которая любила скакать верхом, или рисовать, или играть на древних инструментах. Она должна была выжить, и ей это удалось. Она могла покинуть Алтиплано и уже сделала это.

– Исмэйя... мне жаль.

Возможно и так, разрешила себе подумать Исмэй, но это уже не важно. Он пожалел слишком поздно и не о всем.

– Раз уж ты вспомнила, то возможно тебе понадобится помощь.

– Помощь здесь?
– вырвалось у нее прежде, чем она успела сдержать клокотавшие в ней презрение и гнев.
– Здесь, где мне сказали, что это все мое воображение, воспаленное лихорадкой?

– Мне жаль, - повторил отец, но уже с раздражением.

Ей был знаком этот тон. Он мог извиниться, но предполагалось, что на этом все закончится, она примет извинения и забудет. Не на этот раз. Больше нет.

– Я... мы... ошиблись, Исмэйя. Прошлого уже не изменить. Возможно ты не поверишь, как ужасно я себя чувствовал, поняв, что ошибался, но у меня были на то причины. Я посоветовался...

– Не надо, - резко оборвала его Исмэй.
– Не оправдывайся. Я не дура и понимаю, какова была реальность. Он...
– она не могла осквернить свой рот, произнеся его имя.
– Он был офицером, сыном друга, шла гражданская война, ты не мог допустить внутренней вражды.

Она вспомнила, что отец того молодого офицера тоже командовал подразделением. Междоусобица означала бы не просто раскол, а полное поражение. Военная выучка Исмэй говорила, что детская боль, даже ее собственная, не стоила целой кампании. Но ребенок, каким она была, ребенок, чья боль до сих пор влияла на ее поступки, ребенок, которому отказали в праве говорить, не мог этого принять. Она была не единственной жертвой. Никаких побед не хватит... победы не для них, они им не помогут. Но поражение означало бы больше смертей. Исмэй зажмурилась, пытаясь загнать вырвавшиеся чувства назад во тьму.

– Тебе не нужно омоложение, чтобы стать благоразумным, - ударила она отца единственным оружием, какое у нее было.

Мгновение тишины, когда было слышно только его тяжелое дыхание, как у нее в тот страшный день.

– Тебе нужна помощь, Исмэйя, - наконец произнес он почти нормальным голосом, теплым и спокойным, голосом генерала, у которого за целую жизнь вошло в привычку командовать. Ей хотелось окунуться в отеческую любовь, найти у него защиту, но она не осмелилась и ответила:

– Возможно. Но не здесь. Не сейчас.

Не помощь отца, который предал ее.

– Ты не вернешься.

Он никогда не был глупцом, лишь эгоистом. Ее поведение было нечестным, но и он был нечестен. Сейчас он смотрел ей прямо в глаза, как наверное смотрел бы на командующего, к которому испытывал уважение.

– Ты больше не вернешься?

Исмэй не могла представить, что вернется сюда, но еще не была готова сделать такое заявление.

– Не знаю. Возможно, но... Должно быть ты уже знаешь... я заключила с Люси договор на стадо.

Он кивнул:

– Хорошо. Мне не следовало этого делать, но... полагаю, надеялся, что ты приедешь навсегда, особенно после того, как с тобой обошлись.

А вы обошлись со мной лучше? Готово было сорваться с ее губ, но она промолчала. Но казалось, отец все равно услышал.

– Я понимаю, - сказал он.

Он не понимал, но Исмэй не собиралась спорить, не сейчас. Сейчас ей хотелось убежать далеко-далеко и побыть в одиночестве. Она подозревала, что ей все-таки придется провести какое-то время с психонянями Флота, но пока...

– Пожалуйста, Исмэйя. Пусть тебе помогут во Флоте, если не хочешь нашей помощи.

– Я собираюсь в долину, - сообщила она, игнорируя последние слова отца. Он не имел права говорить что делать с раной, которую ей нанесли.

– На целый день. Завтра. Мне не нужны сопровождающие.

– Понимаю.

– Никакого наблюдения, - Исмэй прямо посмотрела в лицо отцу, который заморгал.

– Никакого наблюдения, - согласился он.
– Но если захочешь остаться там на ночь, дай нам знать.

– Конечно.

Ее голос прозвучал совсем как его. Она никогда не замечала, насколько они похожи. Даже злясь на него, она почувствовала внезапное желание рассказать о мятеже, зная, он не удивится тому, что она сделала, не посчитает это чем-то непостижимым, как офицеры Семей.

***

Исмэй вышла из дома, чувствуя лишь огромную легкость и пустоту, как будто была брошенным на землю семенем, готовым умчаться прочь с первым же осенним ветром. Она пересекла посыпанную гривием подъездную аллею, прошла между клумбами, которые ослепляли красками цветов, через залитые солнцем поля, где двигающиеся смутные тени шептали ее имя, но не ответила им.