Видения прошлого вырывалась через трещины памяти, скапливаясь под спокойной внешностью Исмэй. Она чувствовала, как меняется ее лицо и прикладывала неимоверные усилия, чтобы удержать мышцы на месте.

***

После нескольких часов давки в поезде, крушения и бега ноги начала крутить тягучая боль. Женщина даже с младенцем двигалась быстрее, ее ноги были длиннее, а шаги шире. Исмэй отстала и когда оказалась в деревне, от той остались только обугленные стены с обвалившимися крышами. Все застилал дым, сочившийся из камней, мусора, обрубков деревьев, сваленной в кучи одежды. Вокруг стоял шум. Что это было, она не могла определить, и это ужасно ее пугало. Шум был очень громким и зловещим, и перепутался в ее голове с голосом ругавшего ее отца. Похоже, она находилась на некотором расстоянии от того, что производило эти звуки.

Ослепленная едким дымом, Исмэй споткнулась о груду одежды и только тогда поняла, что это человек. Труп, сейчас она точно знала. Но тогда маленькая Исмэй подумала, что взрослой женщине глупо спать в таком месте, и затрясла ее за руку, чтобы разбудить и попросить помочь найти дорогу. Она еще никогда не видела смерть, не человеческую смерть. Ее не пускали к матери из боязни, что она может заразиться. Исмэй понадобилось много времени, чтобы осознать, что безликая женщина никогда не возьмет ее на руки, не утешит и не пообещает, что скоро все будет хорошо.

Она огляделась; глаза щипало, но не только от дыма, вокруг были и другие кучи одежды, другие люди, мертвые... и умирающие, чьи крики и были тем шумом, что оглушал ее. Даже через столько лет, Исмэй помнила, что первой ее мыслью было: "Простите... я не хотела". Даже сейчас она знала о тщетности и необходимости этого. То была не ее вина, не она начала войну, но она выжила. Вот за это, если ни за что-то еще, Исмэй должна была извиниться.

В тот день она брела вдоль взорванного железнодорожного полотна, падая снова и снова, плача, хотя и не сознавала этого. Наконец, ноги ее окончательно подкосились, и она врезалась в угол стены, отгораживающий чей-то сад, в котором совсем недавно полыхали яркие краски цветов. Шум то нарастал, то затихал; в дыму двигались призрачные фигуры. Они отличались по цвету. Большинство, как она узнала позже, должно быть были перепуганными пассажирами с поезда, некоторые повстанцами. Потом... потом люди в знакомой форме, которую носили отец и дядя.

Тогда она многого не понимала, а потом ей сказали, что это был сон.

– Я всегда считал, что лучше бы тебе рассказали, - проговорил Себастьян.
– По крайней мере, когда ты повзрослела. Бэйн был уже мертв и не мог причинить никому вреда.

Исмэй не хотела слышать этого. Она не хотела вспоминать... нет, не могла. "Воспаленное воображение," - подумала она.
– "Всего лишь воспаленное воображение."

– Случившееся плохо уже само по себе, и не важно, кто это сделал. Надругательство над ребенком отвратительно. Но над одним из наших...

Исмэй сосредоточилась на одном:

– Я... не знала, что он умер.

– Твой отец не мог сказать тебе, утаив остальное. Он надеялся, что ты все забыла... или считала кошмаром после лихорадки.

Он сказал, что это был сон. Он сказал, что теперь все закончилось, что она всегда будет в безопасности... Он сказал, что не сердится на нее. Но его гнев витал над ней черной тучей, опасной, ослепляющей ее мысли, как дым слепил глаза.

– Ты... уверен?

– Что подонок умер? О, да... Сомнений нет.

Невидимые шестиренки закрутились, замерли и сорвались с беззвучным треском.

– Ты убил его?

– Либо я, либо твой отец, но тогда бы его карьера рухнула. Офицеры не могут убивать своих людей, даже подонков, которые носилуют детей. А если бы его отдали под суд, тебе пришлось бы пройти через все снова, а никто из нас этого не хотел. Сделать это лучше было мне... Не самое плохое в жизни услышать, как тебя пережевывают. В конце концов мне объявили: смягчающие обстоятельства.

Или оправдывающие... мелькнуло в голове Исмэй, вспомнишей, что смягчающие обстоятельства и оправдывающие, хоть и имели один и тот же смысл, но означали разный приговор.

– Я рада, - сказала Исмэй, только чтобы что-то сказать.

– Я всегда говорил, что ты должна знать, - старик выглядел смущенным. Я говорю это не для того, чтобы ты поняла. Я повторял это самому себе. Спорить с твоим отцом было бесполезно. Все-таки ты была его дочь.

– Не беспокойся об этом.

Исмэй трудно было сосредоточиться на чем-то. Комната плыла перед глазами.

– Ты уверена, что выяснила все... кроме того, что он мертв, я хочу сказать? Во Флоте тебе помогли?

Исмэй пыталась собраться с мыслями, которые разбегались в разные стороны и ни в какую не хотели возвращаться к теме разговора.

– Я в порядке, - сказала она.
– Не беспокойся.

– Нет... Я в самом деле был удивлен, когда ты захотела покинуть планету и поступить на службу. Ты видела достаточно страшных вещей даже для одной жизни... Но полагаю, кровь дает себя знать, а?

Как ей вежливо и сдержанно избавиться от него? Вряд ли она могла попросить Себа уйти, сказав, что у нее разболелась голова. Сьюза не поступают так с гостями. Но ей было необходимо побыть несколько часов одной.

– Исмэйя?

Она подняла глаза на застенчиво улыбавшегося сводного брата Жермона.