И я нахожу такое место — до него не больше километра на юго-восток. Мы идем почти верно, надо только взять немного левее. Я ставлю метку, чтобы не потерять направление. Даже успеваю подумать, что все обошлось и мы слезем с этого проклятого плато.

Потом телефон звонит.

Ася протестующе кричит у меня за спиной. Я знаю, что она права, но не могу сбросить звонок — он гипнотизирует меня. Я отвечаю, и Панночка принимается рыдать в трубку. Панночка визжит на меня, захлебываясь от возмущения и страха: где она, что ты с ней делаешь, как ты могла, спаси ее, я не могу без нее, если с ней что-нибудь… где она? А где ты сам? — вяло думаю я и тут же понимаю: не важно.

— Бросьте истерить, — цежу я и жму на отбой. Телефон звонит снова, но я сбрасываю: чары наконец разрушены. Сбрасываю и сбрасываю снова. Сожрет он своими звонками остатки заряда, тревожно думаю я и быстро взглядываю на метку у спуска, стараясь запомнить как можно больше, впечатать в мозг полупустой кусок карты…

Сбоку просовывается облепленный толстой коркой снега Суйла. Ася орет что-то, но за ревом ветра я не могу разобрать слов — только вижу, как она яростно артикулирует, выпучивая глаза и показывая что-то руками. Я пытаюсь понять — но отвлекаюсь на новый звонок.

— Ты убьешь нас своими звонками, дебил! — ору я в трубку. Из невероятного далека долетает нытье Панночки, а потом раздается мерзкое электронное кваканье, и экран неторопливо гаснет.

Я ошеломленно смотрю на черную, мертвую, усеянную каплями поверхность. Поднимаю глаза. Особенно злой порыв ветра сдирает с меня капюшон. Шапку продувает насквозь; я торопливо хватаюсь за край резины, но успеваю расслышать отчаянный вопль Аси.

— …блокируй его, дура! — выкрикивает она в десятый, наверное, раз и осекается, когда понимает, что произошло.

Я медленно оглядываюсь по сторонам, переваривая случившееся. По-прежнему ни просвета. Такой буран может быть долгим — туча цепляется за гору и трамбует плато часами, проливаясь в долину ледяным промозглым дождем. В такую погоду лучше вообще никуда не идти — в походе мы всегда стараемся держать в запасе лишний день, чтобы не подниматься наверх. Но мы уже наверху. Стиснув потрескавшиеся губы — больно, — я мысленно рисую карту. Караш стоит головой в нужном направлении. Если я смогу его удержать… Но в этой белой пустоте, без единого ориентира — я не смогу.

Ася странно поводит плечами, прижимает локти к бокам, почти извивается в седле. По ее лицу волнами пробегают жуткие гримасы. Это зуд, страшный, невыносимый, раздирающий кожу зуд, под химзащитой, пуховиком, флиской, футболкой, что там еще она напялила, — не добраться, не дотронуться до орущей, требующей прикосновения коже.

Ася передергивается особенно судорожно и что-то говорит. Я отодвигаю капюшон, показываю рукой: повтори.

— У меня есть компас, — еле слышно произносит она, и по моему телу разливается огромное, золотистое, восторженное тепло.

— Давай же сюда! — кричу я. — Что ж ты раньше…

— Не хотела лезть с советами!

Я недоверчиво смеюсь, покачивая головой: ну ты даешь. . .

…Пластиковый компас размером с пуговицу — выдранный с корнем то ли из сувенира, то ли из детской игрушки — подрагивает в кулаке. Травка кончается, начинается береза по колено — на каждом листочке по крошечному сугробику. И без того измученному коню продираться через кусты несладко, но то, что я приняла за спуск, и правда похоже на спуск. Я еще не разбираю, что впереди, но такие березовые заросли обычны для пологих склонов. Караш вдруг взбадривается, чуть меняет направление, продирается наискосок, — и — чудо! — тропа, тропа, мы выходим на тропу. Я нежно стискиваю компас в кулаке и, откинув полу плаща, запихиваю его в карман.

Я обещала что угодно и знаю, что с меня спросят. Не обязательно потому, что им нужно; такие правила — как сила тяжести или то, что чем выше, тем холоднее кипящая вода. Они обязательно спросят, но сейчас мне кажется, что я с этим справлюсь.

И буран уже — просто нудный дождь.

7

Благодаря покровительственной окраске куропатка искусно затаивается. А если дерево обломано в рост человека, то наверх надо положить три белых камешка и трижды поклониться. Люди, склонные к апофении, в прежней жизни казались Асе трусоватыми.

Сладко пахнет талой водой и мокрым торфом. Дождь не то чтобы перестал — скорее растворился в устало замершем воздухе, оставив по себе лишь холодную шелковистую взвесь. Снег сходит на глазах. Здесь, на нижней ступени плато, его не так уж много — так, слегка припорошило кустарник. Перевал оттаивает, и я оттаиваю вместе с ним. Ступни потихоньку отходят — пальцы горят в жару, это больно, но в то же время приятно: захватывающее внимание, ноющее, томное чувство. Ася успокаивающе сопит и шуршит за спиной — то ли чешется, то ли разминает задубевшее тело. Мне почти хорошо.