Смешно, но я чувствую себя оскорбленной. Предположение, что саспыга может выпрыгнуть из кустов, как монстр из дешевого триллера, приводит меня в ярость. Я оборачиваюсь к Асе, открываю рот, чтобы врезать — всего лишь словами, но врезать от души, прямо в это недовольно надутое личико (сейчас Асина гримаска как раз такая, какая бывает у съеденных первыми киношных блондинок). Я набираю в грудь воздуха — и с шумом выпускаю, обнаружив, что, как бы я ни хотела наорать на нее, сказать мне нечего. Я даже не смогу объяснить, почему ору, — выйдет или непонятно, или вранье. Не хочу я ничего говорить. Я отворачиваюсь — как раз вовремя, чтобы придержать Караша, пока он переступает через корни, — но Ася так выжидательно смотрит мне в спину, что свербит между лопатками. Деревья расступаются, и черничник под копытами сменяется травой.

— Смотри, стоянка! — почти ликующе выкрикиваю я.

8

Среди туристов с наибольшим энтузиазмом собирают золотой корень мужчины средних лет, склонные к гипертонии. В кварцитовых жилах часто содержится золото. Саспыгу нельзя подстрелить издали.

Здесь много лет никого не было. Заросшую стоянку легко пропустить, но место самое подходящее, да и я, наверное, неосознанно высматривала следы — просто чтобы отвлечься, отгородиться от Асиных вопросов. Поэтому я сразу замечаю темное пятно молодого иван-чая в разнотравье. Кипрей растет на горельниках, рядом должны быть обугленные молнией обломки погибшего дерева, откуда еще взяться огню, — но ничего подобного я не вижу. Нависающий рядом кедр жив и даже не поврежден, а куртина иван-чая слишком маленькая и слишком круглая, поэтому я становлюсь внимательнее. Замечаю сухие палки рогатин, скрытое в траве кольцо закопченных камней, небольшую перекладину-туергу, аккуратно прислоненную к стволу. Подтесанное бревно, за которым, как спинка аляповатого дивана, пышно цветут два куста пионов. Похоже, Андрей Таежник любил пионы. Интересно, знал ли он об этом или обустраивал стоянки, не понимая, как их выбрал?

Травянистый склон плавно спускается к большому ручью, почти речке, — совсем близко, шум воды заглушает шелест ветвей, — и уходит вверх на том берегу, раскидывается вольной поляной до самой каменной стены метрах в трехстах от нас. Уверена: если побродить рядом с ручьем, в траве найдется старый кол, вбитый в землю, чтобы поставить на веревку коня. Так, чтобы был на виду и пил вволю, когда захочет, но к самому костру подойти не мог.

И скалы отсюда видно прекрасно, как и хотелось: несколько отдельно стоящих столбов чуть потолще старых кедров. Большей частью — останцы высотой немногим больше человеческого роста, окруженные грудами скрытых кустарником обломков. Но один поднимается метра на четыре — торчит, как палец из кулака. Конечно, не такие уж эти скалы и белые, скорее сероватые, в цветных пятнах лишайников и изумрудной оторочке мха понизу. Но камень отличается от обычных для этих мест серых гнейсов. Скорее всего, кварцит, поэтому скалы и не разрушились, как окружающая их порода. Надо будет сходить к ним после еды, полазать, рассмотреть поближе.

…Гречка почти готова, и я вываливаю в нее банку тушенки. Будет тушенка с гречкой: надо хорошо поесть, надо согреться. Радость от спуска прошла, и меня колотит даже у костра в просохшей уже одежде. Я кидаю в котелок хлопья чеснока. Смотрю на нахохленную Асю и добавляю имбиря. Смотрю еще раз, подсыпаю карри. Думаю: толку от этих пакетиков из супермаркета, они для слабаков, хорошо бы еще бухнуть чили. Но тогда, наверное, придется есть одной.

Без чили, впрочем, тоже получается неплохо. Горячая еда изгоняет сковывающий изнутри холод, а его остатки добивает розовато-золотистый отвар с терпким запахом горькой розы. Золотой корень действует не хуже коньяка: глаза Аси начинают блестеть, голос становится громче, и улыбается она чаще и легче. Холод, слабость и страх всегда держатся вместе; стоит согреться и взбодриться — и зудящие, изводящие тревогой вопросы становятся не такими уж важными; если в них не копаться, то, может быть, все устроится. Нарезая корень пластинками и ссыпая его в чайник, я надеялась, что легкая эйфория заставит Асю забыть о воображаемом провале. Верила: завтра мы выйдем куда-нибудь под Альбаган.

(…Позже я буду думать: может, все обернулось бы по-другому, если бы мы обошлись чаем. Усталость не позволила бы Асе лезть ко мне с расспросами. Избавила бы от лишних разговоров, сковала мягким мутным коконом, не дала навредить себе. Но когда в крови вскипают бронзовые розы, спасительной апатии не остается места. Я бы не вспомнила о золотом корне сама — он попался на глаза, когда я переходила ручей, чтобы привязать коней на том берегу. Отливающие металлом корневища, оплетающие камень, такие чистые, умытые бесконечным потоком воды; они так и просились в чайник. Глядя на них, я тут же решила: вот то, что надо, чтобы прийти в себя после кошмарного перевала, задавить назревающую простуду, разогнать невнятную тоску. Прямо как нарочно.

Может, и нарочно, подумаю я потом. )

Выпив половину, Ася аккуратно утверждает кружку на притоптанной траве; с рассеянной улыбкой лезет в карман распахнутого (лето же) пуховика. Вроде бы собирается закурить, но меня охватывает предчувствие беды, и, когда вместо сигарет Ася вытаскивает обугленную куклу, я не удивляюсь — только чую сосущую пустоту под солнечным сплетением. Мы знакомы — по-настоящему знакомы, поход не в счет — четвертый день. Но я уже знаю, что Ася уперта, как старый мерин: можно одолеть ее глухое сопротивление, можно на время стащить с задуманного пути, но рано или поздно она вывернет на ту тропу, которую считает нужной. Зря я не дала сжечь куклу с утра. Мало ли что мне тогда показалось.

— Так вот, насчет саспыги, — говорит Ася, и я с нервным смехом закатываю глаза.

— Да нет никакой саспыги. Это выдумка. Легенда. Сама подумай: откуда в наших краях взяться животному, о котором никто никогда не слышал?

— Так расскажи, — просит Ася. Она мне не верит, и настроение скормить ей придуманную на ходу историю тут же испаряется.

— Давай еще воду поставлю. — Я тянусь к костру, но Ася загораживает чайник рукой.

— Вы весь поход байки травили, — раздраженно говорит она. — Про бабку Агапку, про девочку с пакетом, про Белого Спелеолога… Ты лично убеждала людей, что бурундуки в голодный год прокусывают туристам яремную вену и высасывают кровь, — под ее суровым взглядом я прикусываю щеки изнутри, едва удерживая глупую ухмылку. — Так в чем проблема? Если это байка — почему ты не хочешь ее рассказывать?

— А зачем? Я тебя развлекать уже не обязана, — огрызаюсь я. — Это не для туристов. Для внутреннего употребления, понятно?

— Понятно. Так и вижу, как вы с Геной и Константином сидите кружком и сказки друг другу рассказываете. И Александр тут же, внимает… Картина достовернее некуда.

Я невольно усмехаюсь: да уж, картина. Горелая кукла уютно устроилась на Асиных коленях и тоже как будто ждет, когда я заговорю. Я думаю: какой смысл пытаться впихнуть саспыгу в слова? В лучшем случае будет непонятно, в худшем — выйдет вранье. Думаю: Ася тоже решила, что слова никуда не годны, и вот мы здесь.