— Топот! — вторила ему Блоди, раскидывая кирпичи.

Старались помочь и дети, но не кричали, а плакали. Мара ревела навзрыд, по щекам Даймона тоже катились слёзы. Их не интересовали куклы, ноутбук и телефон. Их волновал только друг семьи.

Организовавшись за какие-то минуты, толпа слаженно разбирала завалы, как будто все в один миг стали Адовыми, которые спасали близкого.

Даже Побрей Врунов взгромоздился на завалы, и проговорил уже не в рулон пыльный туалетной бумаги, а в старый, пожёванный анонимными психами оранжевый микрофон свою грустную речь:

— Сегодня на улице Садовой народ потерял под завалами несправедливости гражданина Чердачного. Герой Садовой, некто гражданин Топотов, канул в лету вместе с нами за наши страсти и убеждения. Как же это случилось, что мы допустили в слепоте своей, что по нашим улицам ездят танки и бездушные генералы стреляют по жилым домам? Дома больше не наша крепость?

— Я не генерал, я майор, — донеслось из танка.

Все повернулись к военному.

— Да какой ты теперь майор? Ты теперь и на рядового не тянешь, — сказал ему Побрей Врунов и добавил важно. — Рядового человека.

Громов кивнул, спрыгнул с брони, молча скинул форму с погонами.

— Я не хотел стрелять. Я больше вообще рыбалку люблю. Но приказ был, сами понимаете. — тут он утёр лицо и махнул рукой. — Э-э-эх, да что теперь говорить? Всё уже сказано. И сделано.

И он тоже принялся разбирать завалы.

— Даже военные пытаются исправить то, что уже натворили чиновники, — Побрей Врунов подошёл к Чепушило, который скинув пиджак и обнажив татуированные куполами плечи, так же сочувственно сопел над развалами.

— Мы все виноваты, — сказал директор банка. — Бизнес, власть, а толк какой? Ни один человек в ответ не улыбнётся, пока к нему в карман лезешь. А если дырявый давно карман, то что делать? А люди что, виноваты? Откуда деньгам взяться? В карман давно никто не докладывает. Все только отобрать норовят.

Побрей Врунов повернулся к новой камере оператора, кивнул и продолжил совершенно искренне:

— Все работают в едином порыве, даже не обращая внимания на жуткие раны от огня.

Тут Врунов показал на лысину Даймона и погладил местами выстриженного пуделя.

— Даже животные милосердны и пытаются исправить предрешенное. Вынюхивают наши пороки, чтобы предостеречь от новых грехов. Кем же предрешен наш путь? Разве реновация должна была затереть нашу память? Разве не было на этой улице истории? Разве не знали эти подъезды любви? Разве не смеялись здесь дети?

Побрей замолк. А затем увидав хвост крысы в кармане Даймона, показал на неё оператору и добавил:

— Дети более человечны, чем мы. Ребёнок спас крыску. Не побоялся чумы и бешенства. А что мы? Взрослые, которые. Стреляем, протестуем. Тьфу на нас. Плюнуть и растереть.

Камера выхватила Михаэля. Он тщательно принюхивался к обломкам. Нос медведя был гораздо более чутким к запахам, чем человечий. В очередной раз подняв массивный кусок плиты, бережно и осторожно Адов поднял на медвежьи руки заросшее шерстью пыльное тело.

Оно кашляло, закатывало глаза, и бормотало: «опять крышу крыть», «шайку бы, хозяйка» и «столько пыли я не вытру».

Все вдруг подсветили Чердачного и его спасителя. И люди поняли, что на Михаэле не костюм, да и в руках его не совсем человек.

Откровение накрыло всех.

Даже Врунов на миг потерял дар речи. Застыли и куклы, что тоже вносили свою лепту, растаскивая по маленькому камушку от завалов.

Старший Адов словно не обращал на своё раскрытие никакого внимания. Он перекинулся в человеческое обличье и поднял тело над головой.

— Живой, — сказал он тихо.

— Живой! — подхватил Побрей Врунов так, как будто любимая команда забила гол.

И вся толпа возликовала:

— ЖИВОЙ!

Люди принялись обниматься; психи брататься с раздетыми военными, бабка Нюрка крепко-накрепко обняла участкового, сказав:

— Ишь что, а инопланетяне то тоже люди оказываются!

— Люди! — кивнул Петрович и неожиданно для себя откопал ванну с карасями. — Все тут теперь люди, кроме нас. Мы истинные нелюди. А монстры оказались единственными людьми. Это уже диагноз нам, человекам. Я же, Нюр, как оказалось, всю жизнь не там рыбачил. Рыба то вон вся где — в ваннах уютных. А не в реках, которые люди загадили.