Мэтью поспешил на Куин-Стрит к дому Григсби. Его дыхание в холодном утреннем воздухе распускалось перед ним, как бледные цветы. Он не стал задерживаться у себя дома, чтобы разгрузить сумку, а направился прямо к двери и постучал.

Мармадьюк Григсби открыл дверь. Он все еще был в ночной сорочке в красную полоску. За стеклами очков на круглом, как луна, лице большие голубые глаза едва не вылезли из орбит, густые белые брови задергались и запрыгали, а маленький пучок седых волос, оставшийся на голове, торчал, как восклицательный знак.

Полный и неуклюжий мужчина был потрясен до такой степени, что замолчал, хотя Мэтью искренне верил, что это невозможно.

— Я вернулся, хвала Господу, — сказал Мэтью. — Берри дома?

— Я… эм… Мэтью…

— Я не призрак, Марми! — Он заглянул через плечо мужчины в комнату, ожидая, что Берри выбежит навстречу. — Где она?

— Эм… ну… я просто…

— Ее нет дома?

Мармадьюк, наконец, произнес связную фразу.

— Она ушла к Эштону. Она…

О, Боже! — в панике подумал Мэтью. Худшие опасения сбылись! Он слишком долго отсутствовал, и этот коварный МакКеггерс увел Берри! Что ж, нужно было действовать! Он швырнул сумку в комнату мимо Марми, развернулся на каблуках и помчался в сторону трехэтажной ратуши из желтого камня на Уолл-Стрит.

— Мэтью, подожди! — окликнул Мармадьюк, но ждать было некогда. У Мэтью словно выросли крылья.

— Мэтью! Мэтью! — кто-то окрикивал его. Это был Хирам Стоукли, гончар, но у Мэтью не было времени говорить с ним.

— Мэтью, постой! — на этот раз это был Соломон Талли, торговец сахаром, однако время все еще было на вес золота.

— Мэтью Корбетт! Господи, помилуй! — это была мадам Кеннеди, пекарша, толкавшая тачку с мешками муки.

— Не могу! Нет времени! — отвечал Мэтью, несясь дальше, в самую гущу нью-йоркского шума, где, казалось, пересекались все улицы. Они словно выставляли перед ним живую стену из людей, чтобы помешать его продвижению.

Он ворвался во внушительную парадную дверь величественной ратуши и столкнулся нос к носу с невысокой стройной фигурой в синем сюртуке и столь же яркой синей треуголке, увенчанной пышным малиново-красным пером.

— Постойте! Смотрите, куда идете, Корбетт!

Мэтью налетел прямо на невысокого и отвратительно непорядочного старшего констебля Гарднера Лиллехорна, которого он в последний раз видел в тюрьме Ньюгейт в Лондоне. Что, черт возьми, этот человек делает здесь? И, что самое важное, Лиллехорн стоял между ним и Берри!

Ноздри Лиллехорна раздулись, а подбородок с черной бородкой выдвинулся вперед.

— Я что, схожу с ума? — спросил он. — Вы призрак? Если так, то вы самый тяжелый призрак из всех, что когда-либо нападал на констебля!

Мэтью начал обходить его, но лакированная трость Лиллехорна с серебряной львиной головой чуть не стала копьем, вонзившимся ему в грудь. Мэтью успел заметить, что серебро набалдашника уже не так сильно сверкает, как прежде.

— Объяснитесь! Откуда вы взялись?

— Из Англии и Италии. Не могли бы вы отойти, пожалуйста? У меня срочное дело!

— Достаточно срочное, чтобы сбить с ног уважаемого констебля? Вы чуть не сшибли меня!

Мэтью понял, что он говорит «констебль», а не «старший констебль». Раньше он очень любил тыкать своим званием в лицо каждому встречному.

— А разве не «старший констебль»? — спросил Мэтью.

— Смейтесь-смейтесь, — протянул Лиллехорн. — Веселитесь от души, чертов олух!

Было ли в голосе мужчины нечто, похожее на сдавленное рыдание? Пусть Мэтью не терпелось подняться в обитель городского коронера и вырвать у него из лап свою невесту, он не смог не поинтересоваться:

— Да о чем вы толкуете?

— Я здесь все еще важен, запомните это! — Львиная голова, должно быть, оставила отметину у Мэтью на груди, трижды ударив его. — Хоть я и сломлен, но у меня все еще достаточно влияния, чтобы увидеть, как вас подвесят за большие пальцы в тюрьме!

— Можно вернуться к смыслу ваших слов, Гарднер? Что случилось?

— Диппен Нэк, вот что случилось! Будь проклят этот маленький глупец!

Мэтью оттолкнул трость, и Лиллехорн ему не воспротивился. Тема Диппена Нэка была болезненной для Мэтью, ведь он был свидетелем того, как Дикарка Лиззи разорвала его в клочья в особняке Самсона Лэша.

— А… что с ним? — сглотнув, спросил он.

— Он исчез, когда должен был дежурить в Лондоне! Я отправил его на определенный участок, и он пропал. И как раз в ту ночь высокопоставленный член парламента и его жена шли в театр. На них напали трое головорезов, которые избили мужчину до потери сознания и украли не только ожерелье женщины с драгоценными камнями, но и ее любимого пуделя по кличке Подснежник! Нэк? Боже упаси, он до сих пор не объявился! Скорее всего, связался с другими ленивыми подонками и сбежал из города! — Лиллехорн почти шипел сквозь стиснутые зубы, его глаза горели бессильной яростью. — О да, первой полетела именно моя голова! Ко мне тут же явились, лишили меня звания в том грязном маленьком кабинете, а этот лысый судья пялился на меня, как на свинью! И что, по-вашему, должна была сказать по этому поводу Принцесса? Много чего, скажу я вам, и разбитых тарелок было больше, чем слов! Я до сих пор в ее власти!