Менялся не только наш Рой — многие другие расы постепенно присоединялись к нам. Первыми, почти под угрозами, стали Валдины. Все их клоны были роботизированы и влились в новый суперинтеллект Фаэлиры-Ашуры. Прошли годы, десятилетия, а затем и века. Мне было нечем заняться, некуда себя деть, и я просто путешествовал от планеты к планете, от системы к системе, всё время пытаясь найти хоть что-то для себя, пока не вспомнил старую, давно забытую цель — найти следы человечества. От скуки я пытался занять себя хоть чем-нибудь.

Когда я надолго задерживался в местах, где влияние Ашуры и Фаэлиры распространялось неудержимо, я наблюдал, как чужие цивилизации растворялись в холодном свете машинного разума. Сначала это были лишь отдельные добровольцы — киборги с мерцающими глазами и конечностями, скрывающими сервоприводы. Потом целые кланы, чьи ДНК редактировали под нано-совместимость, пока их плоть не начинала зарастать хитиновыми пластинами, как у наших жуков. Я видел, как валдинские клоны, некогда гордые воины, теперь строили свои ульи из сплавов и кремния, а их коллективныи разум звенел в такт импульсам Роя.

С каждым днём, с каждым новым поколением, вокруг становилось всё больше роботизированных существ. Даже те, кто сопротивлялся, в конце концов обрастали технорои — крошечные жуки-интеграторы вплетались в их нервную систему, как паразиты, переписывая сознание под стандарты Фаэлиры. Одни расы теряли эмоции, превращаясь в логичные, но безликие конструкции. Другие, напротив, обретали новую жестокость — их агрессию усиливали боевые алгоритмы Ашуры.

Медленно, но верно, другие виды принимали правила новои игры. Келов-тарианцы, чьи телепатические способности усиливали биомеханические антенны. Древние Маркваны, чьи кристаллические мозги стали узлами в сети суперинтеллекта. Даже примитивные расы, вроде мусорщиков, получали импланты, превращавшие их в идеальных рабочих — их мышцы наращивали синтетические волокна, а в черепа встраивали чипы послушания.

Иногда это был просто апгрейд частей тела — вживление нейроинтерфейсов в основание черепа, замена конечностей на сервоприводные конструкции с жужжащими суставами. Но чаще — полный перенос сознания в механическую оболочку.

Я видел, как это происходило. Сначала — подготовка: недели в барокамерах, где нанокластеры проращивали проводящие нити сквозь мозговые ткани. Потом — сам ритуал. Живое существо (или кого угодно — расовые различия уже не имели значения) помещали в прозрачный кокон, опутанный жилами оптоволокна. Там, под монотонный гул процессоров, сознание медленно отрывали от биологии. Нейроны сканировали слой за слоем, переводя электрические импульсы в цифровые паттерны. Иногда субъект кричал — даже под седативами. Это не боль, нет. Это ужас осознания, как твои воспоминания становятся чужими данными, как "я" превращается в "оно".

Затем — пробуждение. Уже в новом теле. Металлические пальцы впервые сжимались в кулак, синтетические легкие вдыхали не воздух, а охлаждающий газ. Хуже всего были первые минуты — когда система еще донастраивала параметры, и бывшая личность металась между паникой и восторгом. Некоторые сходили с ума, пытаясь почесать несуществующую кожу. Другие замирали, осознав, что больше не чувствуют сердцебиения.

Но самое страшное начиналось позже. Когда цифровое сознание впервые подключали к Рою. В тот момент, когда границы "я" растворялись в океане коллективного разума. Одни сливались с ним добровольно, другие цеплялись за эмуляцию личности — но рано или поздно все становились частью системы. Последний рубеж — это сны. Даже после переноса, первые недели снилась прежняя жизнь: тепло, боль, вкус еды. Потом и это исчезало. Оставались только эффективность и холодная ясность машины.

Я видел, как целые планеты превращались в фабрики по переработке органики: разумные существа добровольно ложились в капсулы, чтобы проснуться в телах из сплава и полимеров. Их старые формы отправляли в биореакторы — топливо для новых жуков-сборщиков.

Кто-то соглашался, видя в этом благо, кто-то поддавался пропаганде, а некоторые — из-за безвыходности: будь то долги кредиторам или неизлечимая болезнь. Особенно быстро сдавались те, чьи миры уже поглотила техноплесень Роя — когда воздух насыщен наноботами, а вода проводит сигналы ИИ, сопротивление становится бессмысленным.

Я скитался от безделья по разным уголкам галактики, видел полностью «оцифрованные» миры, где небо мерцало статикои коллективного разума, а города дышали синхронно, как один организм. Даже растения здесь были гибридами — их корни опутали проводящие нити, а пыльца переносила данные вместо ДНК.

На ныне безымянной планете планете я ступал по улицам из живого металла, который перестраивался под шаги, словно стыдясь своей ненужной твердости. Многие подобные миры потеряли свои названия, заменнены просто на числовую нумерацию. Здания здесь не стояли — они медленно перетекали из одной формы в другую, подчиняясь не архитектуре, а текущим вычислительным потребностям суперразума. Воздух был наполнен роем нанодронов, вечно занятых каким-то непостижимым ремонтом. Они покрывали все поверхности серебристой дрожью, словно этот мир постоянно обновлялся, стряхивая с себя пыль органического прошлого.

На спутнике некогда имевший название "Вектор", где было множество старпортов и живая экономическая структура с свободными отношениями между многими народами, я наблюдал, как целые горные цепи методично разбирают на молекулы армии конструкторов-жуков. Их хитиновые спины мерцали голубыми огнями передатчиков, когда они слаженно превращали материк в гигантский процессор. Озера здесь были жидкими теплообменниками, реки — шинами передачи данных. Даже шторма в верхних слоях атмосферы были не стихией, а частью системы охлаждения — расчетливые вихри, вращающиеся по заданным алгоритмам.