– Что это за такое, позвольте узнать? – выгнул брови и ещё больше выкатил глаза начфин.

– Телефон моего адвоката, - ответил Владимир.

– Похоже, мы не договоримся, жаль, - всем существом намекая на будущие неприятности, ответил майор, выметаясь из палаты, а Владимир мысленно пообещал надавать по ушам олухам с этажа ниже, растрепавшим о полученных деньгах. Начфин удачно окучил дураков и хотел повторить трюк с ещё одним простофилей, но не выгорело.

Нет, майор ни в коем разе не прикарманит деньги. Упаси боже, только форму построют по ценам французского модельного дома и свой процентик за хранение электронной карты он обязательно снимет, не считая барыша от прокрутки средств в банке. А так с него взятки гладки, даже благодарность можно выписать. Он же не ворует.

*****

– А ничего так, кучеряво живёшь, боец! – раздалось от входа в палату.

– Трофимыч! – искренне обрадовался гостю Владимир. – Какими судьбами в наши палестины?

– Да так, - разгладив усы хорунжий Горелый прошёл в палату и немного неуклюже приобнял сослуживца. – Проходил мимо, дай, думаю, зайду, всё равно мимо прохожу. Так, болезный, которая твоя тумбочка?

– Выбирай любую, не ошибёшься, я один в палате.

– Ух-ты, - крякнул хорунжий, - за что честь такая, не скажешь, ась?

– Честь эта больше на камеру-одиночку смахивает. Сижу тут подсадной уткой.

– Да ладно? – встопорщил усы Трофимыч, но глянув на Владимира, поменял пластинку. – Оти-моти хрен жуёте, а ты не брешешь, как я погляжу. Хотя, говоря по-простому, система безопасности тут аховая. Я от приёмного покоя в твою палату просочился, никто не остановил и документы не проверил. Ладно, герой, раз вон та тумба с книгами и учебниками… Ого, медицина, строение человеческого тела, значит она твоя. Смотрю, ты время зря не теряешь и это правильно!

Трофимыч ловко снял с плеч тактический рюкзак и принялся метать в тумбу принесённые с собой разносолы.

– Так, здесь в термосе горячий шулюм, дочь варила. Козочка, изюбрятинка, лосятинка, бульон просто загляденье, ажно ложка стоит. Самое то для поднятия сил и выздоровления растущего организма. Здесь в пакете пирожки, тоже с мясом. Это бананьи – обезьянья еда, тьфу! А это будешь себе в чаёк добавлять, дозировка на прислюненой бумажке. Ли всучил, когда узнал, что я в Хабаровск еду.

– Что это? – воззрившись на чекушку тёмного стёкла, спросил Владимир, меж тем догадываясь о содержимом ёмкости.

– Женьшень, - подтвердил догадку казак.

– Шулюм, говоришь, дочь варила. Получается она у тебя в Хабаровске живёт?

– Живёт-живёт, - отмахнулся Трофимыч, вынимая из рюкзака пакет с шоколадными конфетами. – Это тоже к чаю.

– Так ты в отпуск, Трофимыч, дочурку проведать?

– А вот и не правда твоя. С капитяном я за пополнением прибыл.

– С капитаном?

– С Харбина временного назначили нового капитяна, - опять вставил уничижительное «я» казак, - Чернаков Иван Иванович, сынка господина Чернакова, статского советника, кочерыжку ему в дупло, взамен нашего Елизарова. В тайге ни в зуб ногой, а гонору больше, чем у иных генералов. Куда бы деться! Во все бочки затычкой лезет. Всю заставу насмерть задолбал, скорей бы ужо Елизарова выписали, мочи нет терпеть ентого… Абы-кабы не придушили яго ненароком, хотя в рейды и патрули капитяна не ходит. Боится не вернуться. Правильно боится. Да только, чтобы ентого ухаря к праотцам раньше времени не отправили, командир его со мной за пополнением снарядил. Выпуск в пограничной школе, так-то! У меня зятька по ранению со строевой списали, зато преподавателем ему работать в самый раз, чай не по буеракам с больной ногой шастать. От он и служит в пограншколе в не самом последнем чине и на очень хорошем счету. Мне, зятёк, по-сродственному, значит, отписал в направление с десяток подпоручиков из тех, кто работать не за страх, а за совесть будет, а не как этот петух гамбурский, прости мя, Господи!

– О, Трофимыч, так ты сурьёзный фрукт! – рассмеялся Владимир. – К тебе на хромой козе так просто не подъедешь.

– А то! – встопорщил усы казак, воздев указательный палец к потолку. – Гуторь, гроза япошек, когда тебя планируют выпустить из этой юдоли скорби и печали?

– Сегодня гипс после обеда снимут, осмотрят и скажут, когда седалище под пинок готовить.

– Добре! – кивнул Трофимыч, присаживаясь на корточки у тумбы и переставляя в неё выложенные на кровать гостинцы. В открытом зеве рюкзака показалась рукоятка нагайки.

– Ого! – хмыкнул Огнёв, глядя на плеть.

– А? А, это, – обернувшись, казак проследил за взглядом Владимира. – Это внуку подарок. Семь лет завтра мальцу исполнится. Мне дед саморучно сплетёную плеть тоже на семь лет подарил. Буду свово, хе-х, Ваську в отпуске да на каникулах учить, а пока нагаечка на стеночке повисит. Маша проследит, чтобы этот электровеник без меня к нагайке шаловливые лапки не тянул, хотя он и сам с понятием, только все мы в этом возрасте с шилом в попе бегаем, да то и не с одним.

Владимир лишь улыбнулся в ответ, отвернувшись к окну, чтобы старый казачина не увидел его раскисшей физиономии. Боже, как он устал в больнице, в тюремной одиночке и то проще было, а Трофимыч разом за все струны его души потянул и тут Владимира будто острой бритвой по лицу полоснуло от чужого враждебного взгляда. Стараясь не показывать виду, он осторожно выглянул на улицу, разглядев там начфина Голубкова в компании двух молодых врачей или интернов. Голубков, как всегда, экспрессивно размахивал руками, сосискообразными пальцами указывая в сторону открытого окна палаты Владимира. Один из врачей, точнее одна из врачей – невысокого роста темноволосая девица, пробежала взглядом в указанном направлении. Владимира вновь ошпарило тщательно скрываемой ненавистью.