Злотникова прищурилась:

— И как же называется эта «мощнейшая ракета», если вы такой знаток?

— Она создана гением наших конструкторов, — уклончиво парировал я. — Её надёжность доказана — ведь Гагарин вернулся живым.

«А что она хочет, чтобы я сказал про Р-7?.. — при этом подумал я, — И чуть не сказанул ведь, хорошо, что вовремя остановился. Хотя кто в этом зале не знает, что наши космические ракеты — родственники боевых, с теми же ускорителями? Но вслух такое лучше не произносить…»

Злотникова слегка приоткрыла рот. Майор хмыкнул с одобрением и провёл рукой по усам. Брошкин даже зажевал губу.

Но Шапокляк не успокоилась и пошла теперь уже с козырей. Она прищурилась, на секунду прикусила губу, а затем резко бросила:

— А скажите-ка, товарищ Громов, раз уж вы в технике так подкованы… В чём принципиальная разница между баллистической траекторией и орбитальным полётом?

Я почти улыбнулся. Занятный вопрос — теоретически простой, но для большинства — как минное поле. Её интонация была явной провокацией. Хотела проверить, не запутаюсь ли.

— При баллистической траектории объект поднимается на определённую высоту и по дуге падает обратно на Землю, как снаряд. Он не выходит на орбиту, а лишь пролетает часть пути, пока действует импульс. При орбитальном полёте, как в случае с Гагариным, аппарат достигает скорости, при которой притяжение Земли на него действует иначе, уравновешивается центробежной силой — и он не падает, а продолжает двигаться вокруг планеты, совершая витки.

Сказал спокойно, без спешки. Видел, как майор при этом даже откинулся на спинку стула — по его взгляду я понял: попал точно в цель. Брошкин заулыбался, а Злотникова замолчала. Ее ловушка не сработала. Но и на этом секретарь приемной комиссии не успокоилась, видимо, считала, что только она имеет право задавать мне вопросы.

— Вот вы всё про космос, Гагарина, технику, — с нажимом продолжала она. — А скажите, товарищ Громов, зачем вообще Советскому Союзу было выходить в космос? Что нам, американцев догонять надо?

Пауза. Вопрос был с явным подвохом. Если ответить в лоб — прозвучит немного глупо или наивно. Если уйти в цитаты, то будут думать, что зубришь всё подряд. Я сделал вдох и ответил спокойно, но твёрдо:

— Советский Союз вышел в космос, не чтобы кого-то догонять, а потому что именно мы первыми были к этому готовы — и научно, и морально. Первыми запустили спутник, первым человеком в космосе стал Юрий Алексеевич Гагарин. Наша страна способна ставить цели, которые другим даже не снились. Мы вышли в космос не ради соревнования, а потому что верили: это будущее человечества. А если кто и догонял, то… как раз не мы.

И снова я победил, а майор одобрительно хмыкнул.

— А теперь скажите, сколько комбайнов произвели в СССР за прошлый год? — неожиданно выдала Шапокляк.

Удар под дых. Ха! Классическая попытка сбить с темы. С летной тематики — в достижения народного хозяйства. Ну-ну…

Я улыбнулся:

— Точного числа не скажу, но знаю, что СССР увеличил объёмы сельхозмашиностроения. Мы покрываем потребности внутреннего рынка, экспортируем в социалистические страны — Венгрию, ГДР, Монголию. Если потребуется, я изучу статистику. Но моя цель, уважаемый секретарь приемной комиссии — техника летающая, а не пахотная.

Шапокляк насупилась, а остальные еле сдержали смешки. Тут подключился майор, явно решивший увести разговор в более профильную плоскость, и задал вопрос очень легкий:

— Кто возглавляет Совет Министров СССР?

— Никита Сергеевич Хрущёв. Он же — Первый секретарь ЦК КПСС. С 1953 года, — а потом чуть подумал и добавил: — Пока,

Пусть будет так, с лёгкой усмешкой — этим я намекаю, что слухи в столице ходят, и я, хоть и молодой, но в курсе и не из колхоза приехал.

Брошкин оживился:

— А что вы можете рассказать о Валерии Павловиче Чкалове?

— Валерий Павлович — легенда. Один из лучших лётчиков-испытателей. В 1937 году он с экипажем на АНТ-25 первым в истории совершил беспосадочный перелёт из Москвы через Северный полюс в США. Погиб, к сожалению, при испытании нового истребителя в декабре 1938 года. Для меня он — не только герой, но и пример мужества, решимости и веры в науку.

Сказал с пафосом — но искренне. Майор, не скрывая, улыбнулся. Увидев это, Злотникова прищурилась:

— А не слишком ли большой вы романтик, Громов? Здесь винты, бензин и мазут, а не звёзды над головой.

Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Я знаю. Именно поэтому и пришёл. Потому что люблю не мечтать о небе, а дотягиваться до него руками.

Злотникова ещё пыталась завалить меня вопросами — то про Конституцию, то про отличия учебного ЯК-18 от УТ-2, то про некие производственные планы. Где знал — отвечал, где не знал — выкручивался. Где-то логикой, где-то наглой уверенностью, но всё выдержал. И с каждым моим ответом майор всё чаще кивал, уже не скрывая одобрения.