— А что, так просто? Никаких нарядов, учёта?

— Какие наряды? — дядя Боря фыркнул. — Тут всё просто: разгрузил — бригадир отметил. В конце смены получил деньги. Ну, поехали!

Я тоже поволок мешок на горбушке, сложить его надо было на тележку, что стояла метрах в десяти от вагона, а уже ее потом тянули куда-то в сторону складов.

Первые десять минут я ещё думал, что справлюсь легко. Но мешок, который поначалу казался не таким тяжелым, уже на третий заход сдавил дыхалку. Работали мы без спешки, но и без отдыха. Мужики-то привычные — не амбалы, сухонькие, но выносливые как ослики. Стало быть и мне надо выносливость нарабатывать — как раз на пользу пойдёт. Но на раскачку мне времени никто не даст, поэтому будем учиться на ходу. И уже через полчаса спина гудела, как высоковольтная линия. Ладони натёрлись до красноты, а в горле стоял едкий привкус.

— Эй, пацан, не засыпай! — крикнул мне бородатый мужик в грязной футболке. — А то так до утра проторчим!

Я только кивнул, вытирая пот рукавом.

— Ты, я смотрю, крепкий, хоть и тощий, — продолжил он, поглядывая на меня. — А как звать-то?

— Сергей.

— Ну, держись, — он хлопнул меня по плечу, оставив белый отпечаток. — К ночи поймёшь, где у тебя мышцы, о которых ты даже не догадывался.

— Нормально, — скупо ответил я, экономя дыхание.

Рядом, присев на корточки, закурил худой мужик с землистым лицом. От него слегка пахло перегаром и дешёвым табаком.

— Ну что, орлы, слыхали новость? — спросил он, выпуская дым колечками. — Говорят, Хрущёва снимают.

— Да ну? — оживился бородач. — Кто тебе сказал-то?

— Да все говорят. Вчера в столовой мужики обсуждали. Мол, Брежнев уже готовится. О как!

— Хе, — крякнул третий, долговязый, с лицом, с поломанным носом, как у старого боксёра. — Нам-то что? Всё равно оплату за мешки не поднимут. Что там один, что другой.

— Ладно, ладно, — бородач махнул рукой. — Лучше анекдот расскажи, Витька.

Тот, что с перегаром, усмехнулся.

— Лады. Приехал Хрущёв в село, зашел на свиноферму. Поросята дружно встретили его весёлым «хру-хру-хру». А почему? Кормить надо лучше! Дал указание Никита Сергеевич — хорошо кормить, чтобы к следующему моему приезду выговаривали до конца.

Все рассмеялись, даже я фыркнул, хотя больше от усталости, чем от того, что шутка удалась. Для меня такие анекдоты были страшно бородаты.

— Эй, пацан, — Витька протянул мне самокрутку. — Затянись, полегчает.

Я покачал головой.

— Не, спасибо.

— О-о-о! — закатил глаза бородач. — У нас тут спортсмен!

— Да не, просто… — я чуть не сказанул, дескать, Минздрав предппреждает, но вовремя прикусил язык. — Вредно это.

— Ну и ладно, — Витька пожал плечами и затянулся сам. — Больше мне останется.

— А ты чем вообще занимаешься, кроме как мешки таскать? — спросил собеседник, пристально глядя на меня.

Я сделал паузу, потом выдохнул:

— Да так… поступать буду…

— Космонавтом он хочет стать, — выдал все мои секреты дядя Боря.

Тишина. Потом послышался общий присвист.

— Ну ты даёшь! — засмеялся бородач.

— Мечтатель, — крякнул Витька.

А бородач вдруг усмехнулся как-то горько.

— Мечты… — он махну рукой, и в его глазах мелькнуло что-то давно потухшее, будто тлел где-то далеко последний уголёк. — Лучше делом займись. А то все вы… мечтатели. Потом жизнь покажет.

Витька, чтобы разрядить обстановку, вдруг затянул хриплым голосом:

'А я еду, а я еду за туманом,

За мечтами и за запахом тайги…'

Через пару секунд к нему присоединились остальные. Даже дядя Боря, хоть и фальшивил, но подпевал. Проходящий мимо бригадир беззлобно буркнул:

— Концерт устраивать после работы будете, лоботрясы.

Но песня уже разошлась, и через пару минут все наше трудовое звено гудело:

'Кто поверит, что вот так, с бутылкой самогона,

Меня любит девчонка в далёком посёлке…'

«Вот она, жизнь. Грязная, тяжёлая, но… настоящая,» — подумал я с улыбкой и как раз хотел взяться за очередной мешок, как краем глаза заметил знакомые силуэты у дальнего вагона — те самые хулиганы, что на днях доставали дядю Борю. Они стояли, курили и что-то высматривали.

Я прищурился, разглядывая их. Оказалось, эти шпанята тоже здесь подрабатывали. Стояли у соседнего вагона, курили. Самый рослый, тот, что на днях толкал дядю Борю, заметил мой взгляд и ехидно ухмыльнулся:

— А-а, гляньте-ка! Борькин заступник пожаловал! — гаркнул он, вытирая лоб грязной, замасленной рукавицей. — Что, паря, и ты теперь в грузчики? Или так, из любопытства спину гнёшь? Ха!

— А тебе-то какое до этого дело? — ответил я спокойно, не прекращая ворочать мешки.

Он подошёл ближе, переваливаясь. На лице — ухмылочка, в глазах тихая спесь.