Однако это событие уныния деревенским не добавило, и даже баба Вера, хотя и грустила, конечно, к бабе Насте реже заходить не стала. Хотя, когда на дворе война, поводов для грусти и так больше чем хочется. Мужчины, вон, снова домой далеко не каждый день приходить стали, многие в Ворсме и ночевать оставались, чтобы время на дорогу до завода не тратить. Зато теперь старшие дети туда чаще наведывались, относя отцам обеды и ужины. И все теперь продукты отцам носили в судках: это были комплекты из трех кастрюль, через ручки которых подевалась длинная ручка с крючками для переноски всех кастрюлек стразу. Судки эти зачем-то в магазин в Ворсме завезли в большом количестве, но раньше никто их не покупал: дороговаты они были, да и непонятно, зачем дома нужны. Но если есть приходится не дома, то всем всё сразу стало понятно — и посуду кишкинцы там раскупили за один день. То есть сами мужчины раскупили, и всем нашим ее хватило — а вот другим уже нет.

Но и посуды такой всем досталось только по одному комплекту, так что мальчишки и девчонки в Ворсму уже по два раза в день бегали: утром, чтобы еду отнести, и после обеда, чтобы грязную (или уже чистую) посуду принести обратно. Но никто вообще не возражал, ведь «по дороге» он и грибов успевали набрать по большой корзине. И не только грибов, то есть все же грибов, но домой они приносили уже другой продукт…

Мне вот с мылом откровенно повезло: приказ по Горьковской области о введении карточной системы вышел первого сентября. И уже со второго без карточек продукты и «парфюмерию» продавать прекратили, а почти все непродуктовые товары перестали продавать вовсе (как продавцы говорили, «в ожидании указаний»). Но в некоторых «отдельных районах» соответствующие «инструкции» вообще через задницу передавались, а определенных продуктов имелся «некоторый избыток». И получилось так, что столовая (общая на три новых завода) осталась вообще без продуктов и рабочих там кормить стало просто нечем. Директор турбинного — довольно молодой парень, окончивший какой-то горьковский институт в тридцать девятом — едил по этому поводу в Горький, а вернувшись, ругал матом и нехорошими словами нового первого секретаря (какого-то Родионова). Но проблему решил, причем в значительной степени благодаря тете Маше. Она сама была родом из Ичалок, а брат ее там сейчас каким-то мелким начальником стал — и он несколько раз в Кишкино приезжал, пытаясь договориться с местными рабочими об изготовлении и для них электростанции. Тогда у него ничего не вышло, а теперь он снова приехал, зашел к этому директору — и договорился. Договорился о том, что тамошний колхоз заводу отгрузит (постепенно, не сразу) тонн двести картошки и тонну подсолнечного масла, а за это заводы Ворсменские ему сделают «сверхплановую» электростанцию на двадцать пять киловатт. Но одной-то картошкой сыт не будешь… то есть будешь, но ее всухую жевать не особо полезно, да и белков в картохе маловато. Однако в Павлово этому директору серьезно так пошли навстречу и выделили «что могли насчет пожрать», а смогли они только вагон сахара. И теперь кишкинские детишки в этой столовой за килограмм грибов (в столовой брали только белые, подосиновики и подберезовики, видимо другие там готовить не умели) выдавали карточки на сто граммов сахара. А по карточкам-то сахар шел по фиксированной цене, еще довоенной — так что домой дети возвращались и с грибами, и с сахаром. То есть с грибами, которые они на обратном пути собирали…

Я в этом процессе не участвовал, потому что отцу еду относил Вася, который старший сын Алексея. Он и отцу носил, и… то есть и своему отцу, и моему. Ну а я — я в деревне был по уши занят. Ведь и в детском саду приходилось крутиться, как ужу на сковородке, и грибы собирать, но больше всего времени у меня занимала засолка валуев. Не знаю, в деревне вроде все грибы солить умели, но валуи тут с издавна считались грибом негодным, и почему-то очень простые правила по его засолке, которые я объяснял взрослым, до них не доходили. Или доходили, а они просто вид делали, что не понимают: ведь чтобы гриб получился не просто съедобным, но еще и вкусным достаточно, чтобы рвотных позывов не вызывать, с него требовалось кожицу с шляпки содрать — а это работенка долгая и нудная. Но все теперь закончилось тем, что мне притащили две бочки, которые нужно было солеными грибами заполнить, и все грибники валуи только мне и таскали. Не только всё же мне: и Валька, и Колька, и Настя — все они тоже ножиками шуровали не разгибаясь — и бочки постепенно наполнялись. Общие на всю деревню бочки, но ведь и нам там что-то в голодную годину обломится, так что никто не ленился. А еще мы валуи в банках солили — это уже в наш подпол отправлялось. То есть уже в подвал.

Хороший у нас подвал получился, во весь дом. И если наверху у каждого была своя комната, то подвал никто делить не стал. В смысле, там у северной стенки три кладовки женщины устроили, но даже они были не «отдельными», а просто три уставленных полками «секции». А весь остальной подвал оказался в моем полном распоряжении. За сентябрь я там окончательно оборудовал небольшую мастерскую, ровно под нашей комнатой, так как в этом закутке строители, когда печку перекладывали, и отдельную небольшую печь сложили, с общей трубой с нашей русской печкой. То есть труба-то была отдельной, в смысле с отдельной заглушкой, а на чердаке эти две прислонютые друг у другу трубы соединялись. Но главное, эту мастерскую можно было отдельно протопить, а еще в ней было небольшое окошко и электрический свет. Даже «два света»: под потолком висела лампочка на сто ватт (и на двести двадцать вольт), а над верстаком на стене были подвешены уже две лампочки, ватт по сорок вроде (на них не было написано) и напряжением на тридцать шесть вольт. Подвал все-таки, место «потенциально сырое»…

Еще я прошлой зимой, пользуясь преимуществами «независимой печки», стены в своем закутке оштукатурил. Кривовато, конечно, но уж как смог. А весной и стены выкрасил белой краской, так что мастерская у меня вышла светлой и уютной. И просторной, все же «закуток» получился слега за двадцать пять метров. И вот когда все остальные дети в доме, наломавшись на очистке и засолке грибов, отправлялись спать, я спускался в себе в подвал и продолжал трудиться. Причем и мать, и баба Настя были искренне убеждены, что я тоже спать ухожу: я еще летом (при помощи отца, конечно) из досок сколотил себе некое подобие кровати, перетащил туда перину, подаренную мне еще на первые именины, одеяло и подушку — и переселился, чтобы «женщин лишний раз не смущать». И не смущал, баба Настя перебралась на мое место, Маруся продолжила «жить на верхней полке», зато когда отец ненадолго возвращался в деревню, им с мамой точно никто не мешал.

А мне никто не мешал ночами и читать в кровати, и даже делать всякое нужное. Тетка Наталья мне обещанную плотную бумагу купила уже через неделю, и я за следующую неделю поломанное исправил. То есть сначала просто заново сделал, а затем подумал — и починил то, что сломалось. А теперь вечерами лежал и думал, как бы мне все сделанное военкому-то показать.

А сделал я вещь, которая — по моим соображениям — должна была неслабо так помочь нашим бойцам на фронте. Вот только соображения пятилетнего мальчишки никто ведь и слушать не будет. В смысле, в армии никто слушать не станет (в деревне как-то уже привыкли к тому, что я только полезное советую) — но ровно до тех пор, пока сами не увидят, что вещь стоящая. И увидеть эту вещь должен человек, который сможет все же понять, что именно еиу показывают — а в Павлово военкомом работал, как я многократно уточнил, бывший минер с какого-то революционного корабля. Или с не очень революционного — но в технике он точно разбирался. И уж точно не схватит при виде меня рупор и не закричит «мальчик…», просто потому не закричит, что наверняка его заинтересует одна многим знакомая, но все равно этим многим до конца не осознанная вещь: электрические машины — они в основном обратимые. А если машина такая изготовлена топором на коленке, то из обратимости этой столько можно вытащить!

Все «железо» у меня давно уже было готово и даже проверено на испытаниях, так что за то, что демонстрация может не получиться, я не волновался абсолютно. А вечером двадцать восьмого сентября я вообще об этом волноваться прекратил: тетка Наталья договорилась с военкомом о встрече (там что-то по поводу использования нашего «швейного цеха» намечалось) и согласилась взять меня с собой. И даже пообещала, что уговорит его посмотреть на мое изобретение. А по поводу того, что пришлось вставать в пять, я вообще не переживал: отоспаться всегда успею.

А уже в восемь без примерно пятнадцати я этому дядьке в зеленом мундире сделал простое предложение:

— Хотите увидеть чудо? Ну, смотрите внимательно, показываю один раз. Пока только один, а вот что будет потом…

Как любил говорить мой отец (не Василий, а в «прежней жизни»), женские ручки сродни детским: дай им двухпудовую гирю, так ручку отломают. Насчет женских у меня теперь были некоторые сомнения, а вот насчет детских… Динамка велосипедная, которую мне дядя Николай отдал, была неразборной — но я ее разобрал. И до глубины души осознал, что Прометею боги дали еще очень мягкое наказание, а Прометей этот людям не просто огонь какой-то принес, а электрический свет — как раз эту динамку и изобретя. Тут, конечно, и рабочие рукожопые свою лепту внесли (в динамке ротор вообще скреб по статору, а в зазоры в магнитной системе можно было спичку просунуть), но и конструктор постарался так, что вырывать ему печень было проявлением милости. Я просто очень внимательно прочитал инструкцию, затем еще раз прочитал, решив, что я что-то пропустил — но нет, все оказалось верно: если к ротору приложить двадцать пять ватт механической мощности, то на выходе получится целых полватта электрической!