Кроме этого на многих обжитых зданиях были высажены найденные на окраинах редкие виды лиан и папоротников; был введен бессрочный запрет охотиться на ленивых жирных нелетающих птиц, обживших крыши на севере, равно как и на сбор их яиц. Примеров можно привести множество. Но очевидно главное — Седьмица имела большое влияние на патриархов. Раньше Тэдда удивлялась, но теперь просто ушла в закат и ей стало плевать. И мне она того же пожелала — не парься мол, амиго. Не посрать ли тебе на игры богатых и властных? Выпей горлодера и давай еще покувыркаемся…

Ну… на самом деле мне тоже было посрать. Но я видел происходящее в городе через исцарапанную и мутную призму далекого прошлого и от этого на губы так и лезла кривая злая ухмылка. Охренеть…

Я помнил то изящное здание, стремительно возведенное во времена, когда в этом тонущем городе уже никто ничего не строил, а недвижимость так потеряла в цене, что проще было оставаться и гнить вместе с ней, чем продать за смешную цену и остаться без крыши над головой. Здание выросло в закатные времена — во всех смыслах этого выражения. И стало яркой стартовой точкой к новой жизни для многих — действительно яркой, благодаря тому огромному наружному лифту с прозрачной кабиной.

Почему? Да потому что Седьмица, вернее место, где обитала эта «сущность»… раньше это было одно из зданий Атолла Мира. И раньше именно сюда в установленное заранее время подходили и подплывали те — а улицы уже были под водой, но она достигала пока только колена — кто подписал контракт с Алоха Кеола и был готов отправиться в одно из глобальных убежищ. Они входили в темную кабину лифта, сквозь его прозрачные стены со слезами смотрели на рыдающих родственников и друзей из тех, кто пока не решился на этот радикальный шаг, а затем… затем вдруг вспыхивал яркий свет, начинала играть торжественная музыка, само здание озарялось пульсирующим светом, где вспышки визуально шли снизу-вверх и… наполненная светом прозрачная кабина стремительно взлетела вверх, унося «счастливцев» с собой. Все действо очень сильно напоминало взлет космической ракеты, взлетающей вдоль причальной мачты к небесам, а сквозь них в черноту космоса — навстречу чему-то новому и грандиозному. Слезы горя мгновенно высыхали на щеках провожающих и сменялись каплями завистливого пота. Часто сразу же после такого «торжественного» и специально приуроченного к пасмурным дням или сумеркам старта немало число гоблинов спешило подписать договор с Атоллом, буквально требуя оказаться в числе пассажиров следующего «взлета».

Знай они о последующей процедуре обезличивания и стирания памяти всех избравших дорогу в Атолл… и желания у них бы сильно поубавилось. Внутри здания всех выгружали из лифта, выстраивали в шеренгу, в темпе проводили через все необходимые процедуры, грузили всех в уже стоящий на крыше летающий транспортник и тот беззвучно уносил массу людей к одному из готовых принять пополнения куполов. Чаще всего это был Формоз… тот самый, где ныне царит хаос, где все рушится, где так и не проснувшиеся низушки продолжают храниться в размораживающихся морозильниках и гниют заживо, либо их ждет пробуждение в одном из «чудесных» секторов Мутатерра, где им предстоит проснуться безымянными гоблинами и столкнуться с тем самым выживанием, от которого они и пытались сбежать будучи жителями этого тонущего города. Круг замкнулся…

И вот спустя столетия я сижу под тенью опутанных паутиной цветущих деревьев, стряхиваю с башки гребаную пыльцу, морщусь от брызг кормящейся за бортом рыбы, перегруженная наросшими на ней полипами баржа везет меня к центру Церры, а я пытаюсь понять стоило ли вообще придумывать все это и затевать всю эту хрень с гига-убежищами и консервацией населения планеты… если так и так они сдохли в муках.

— Хола, амиго! — мощно воняющий застарелым потом старик плюхнулся на отполированную множеством задниц деревянную скамью и смачно сплюнул табачной жижей в кадку с молодым деревцем — Живи, расти, не сдохни!

— Ты это мне? — поинтересовался я.

— Этой я тому горлышку бутылки, что торчит у тебя из мешка. Угостишь парой глотков?

— Легко — кивнул я, вытягивая бутылку самогона.

Навязанной компании я был рад — незнакомый одиночка всегда привлекает к себе повышенное внимание. А незнакомец в компании со всем известным пьянчугой, каким, похоже, был этот пропитый старик, сразу перестает быть и незнакомым и одиноким. Чужой становится своим…

А если старик тут надолго, то есть все шансы добраться в его компании до нужного мне места.

Дед казался крепким, но всего половина бутылки самогона срубила его напрочь и он, обняв остаток, скрючился под кадкой с цветущим деревцем, отправившись в закольцованное путешествие по главным водным артериям Церры. Я же бросил пару монет смуглому аборигену, велел не трогать старика пока он сам не решит проснуться и покинул баржу, когда она тяжело разворачивалась на месте, а орущая команда руководила процесса «перецепа» на другую лебедку. Я на конечной станции — главная площадь руинного государства Церры, где в самом центре высится здание Седьмицы.

Прошлепав по залитому водой бетонному мелководью, образованному обрушенной стеной, я добрался до широких ступеней длинной лестницы, без отдыха, но и без спешки поднялся на высоту семнадцатого этажа здания-причала и оказался на широком плоском выступе, откуда в разных направлениях отходило три висячих и достаточно широких мостика. На террасе стояло несколько аккуратных навесов, роль перил играли тесные ряды плетенных горшков с густым и аккуратно подстриженным кустарником, на циновках невысокие скамьи и набитые чем-то мягким мешки. Я уселся прямо на циновку — еще вопрос что хуже, вскакивать с низенькой скамейки либо пытаться выпутаться из объятий огромной подушки. К тому же пусть идеально выметенная, но все же обычная циновка куда лучше подходила под отыгрываемую мной сейчас роль окраинного рыбака, сумевшего заработать деньгу и решившего город посмотреть и себя показать. Такие обычно прибывают в столицу утром, а ночью их в лучшем случае мертвецки пьяных и обобранных находят под какой-нибудь парковой скамейкой и после ночи в камере пинком отправляют домой — посмотрел город и хватит с тебя, деревенщина. Но чаще всего трупы таких недотеп сбрасывали в затопленные подвалы, где их за считанные часы сжирали генномоды.