— Но… но я же… я же ничего такого не чувствую! — пролепетала она.

— Это очень коварная болезнь, Валентина Сидоровна, — я покачал головой. — Она может долгое время протекать бессимптомно, а потом ударить со всей силы. Но не волнуйтесь, мы успели ее поймать на ранней стадии. Я вам сейчас выпишу специальные таблетки, их нужно будет принимать строго по схеме. А еще нам нужно будет сделать вам один укол. Препарат очень сильный, и на него почти всегда бывает аллергическая реакция — будете вся чесаться, как будто вас блохи покусали. Но это не страшно, мы вам тут же дадим антигистаминное, и все пройдет. Главное — начать лечение как можно скорее.

Дериглазова слушала меня с широко раскрытыми от ужаса глазами. А когда я упомянул про «укол» и «чесаться», она вдруг резко замотала головой.

— Нет-нет, господин лекарь, никакого укола мне не надо! — испуганно выпалила она. — Я… я очень боюсь уколов! И чесаться я тоже не хочу! Давайте пока обойдемся таблетками, а? А там посмотрим. Может, оно и само пройдет?

— Ну, смотрите сами, Валентина Сидоровна, — я пожал плечами. — Дело ваше. Но потом, когда станет поздно, не говорите, что я вас не предупреждал.

Я оставил ей на тумбочке безобидную аскорбинку под видом «супер-таблеток от порфирии» и вышел из палаты, оставив ее в глубокой задумчивости и панике.

— Ну ты даешь, двуногий! — Фырк, который все это время сидел тихо, теперь не мог сдержать своего восхищения. — «Острая перемежающаяся порфирия»! Да она же от одного названия этой твоей болезни чуть в обморок не упала! А уж когда ты про укол и чесотку заговорил… Я думал, она прямо на кровати родит от страха! Ты просто гений коварства! Но зачем ты все это устроил? Она же здоровая!

— А вот это, мой дорогой Фырк, ты мне сейчас и расскажешь, — я хитро улыбнулся. — Точнее, не расскажешь, а посмотришь. Я хочу, чтобы ты еще раз, очень-очень внимательно, осмотрел нашу больную Дериглазову изнутри. Особенно обрати внимание на ее сердце, сосуды, печень и почки. Это те органы, которые обычно первыми дают сбой в ее возрасте, даже если внешне все выглядит благополучно. И доложишь мне все в мельчайших подробностях. А я тебе потом расскажу, зачем мне все это было нужно. Договорились?

Фырк недовольно фыркнул, но любопытство, видимо, взяло верх.

— Ладно, двуногий, уговорил, — проворчал он. — Только смотри у меня! Если там опять ничего интересного не будет, я на тебя обижусь! И в следующий раз заставлю тебя самого внутрь заглядывать!

Он метнулся в сторону палаты Дериглазовой, а я, усмехаясь, направился в ординаторскую. Нужно было проверить, что там произошло в отделении за время моего отсутствия, пока я тут посвящениями занимался.

В ординаторской, к счастью, было пусто. Хомяки, видимо, разбежались по палатам, а Шаповалов еще не вернулся с операции. Я сел за компьютер и углубился в изучение историй болезни.

Не прошло и десяти минут, как дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и на пороге появился разъяренный, как сто тысяч чертей, Шаповалов.

— Разумовский! — заорал он так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули. — Какого хрена ты тут устроил? Ты что себе позволяешь, адепт недоделанный? Ты зачем напугал бедную Валентину Сидоровну до полусмерти? Она же теперь от меня шарахается, как от прокаженного, и требует немедленной выписки! Говорит, что у нее смертельная болезнь, и что ты ей уколы жуткие собирался делать! Ты что, с ума сошел? Она же абсолютно здоровая женщина!

Я сделал самое невозмутимое лицо, на какое только был способен. В этот самый момент рядом со мной материализовался Фырк и с нескрываемым интересом уставился на Шаповалова.

— Как это «здоровая», Игорь Степанович? — я удивленно приподнял бровь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обеспокоенно. — А вот результаты ее сегодняшнего экспресс-анализа крови… Боюсь, у меня для вас очень плохие новости.

Я протянул Шаповалову сложенный вдвое листок. Это была копия результатов анализов, которую я предусмотрительно позаимствовал из лаборатории. Шаповалов с недоверием выхватил у меня листок и впился в него глазами. По мере того как он читал, его лицо стремительно меняло цвет — от багрового до мертвенно-бледного. Руки его заметно дрожали.

— Бласты… девяносто процентов… — прохрипел он, и его голос сорвался. — Тромбоциты… почти на нуле… СОЭ… Господи, да это же… это же острый лейкоз! Молниеносная форма! Да она же… она же у нас на глазах сгорит за пару дней, если немедленно не начать агрессивную химиотерапию и переливание крови! Но… как? Утром же все…

Он не успел закончить фразу и, бросив листок на стол, кинулся к выходу из ординаторской, видимо, намереваясь немедленно бежать спасать умирающую Дериглазову.

— Игорь Степанович, подождите! — я остановил его у самой двери. — Вы бы хоть на фамилию пациентки на результатах посмотрели повнимательнее. И на дату забора анализа.