Тот, кто там возился и рокотал, почувствовав касание, мигом притих и зарокотал снова только громче. Вибрация прошлась по руке кипятком. Вейн дернулся.

– Не бойся! – рассмеялась Еринка. – Вот же недотепа… Гладь лучше! Слышишь, как урчит вкусно? А то тут у тебя одни жуки только. Ой! Царапучий. Твой. Я рисовала, помнишь? Только он маленький был еще, а теперь подрос. На.

Еринка качнула урчащее подношение. Из кармана высунулась пушистая серая мордочка с осоловелыми глазами, лапа поддела болтающийся рукав, потянула к пасти, а потом случилось то, чего никто не ожидал.

Котенок поддал лапами и нырнул носом в рукав, где вздрагивали от волнения пальцы Вейна. Влажный нос ткнулся в ладонь. Вейн застыл. У него все свело от ужаса и сладкой истомы, прокатившейся по телу, а увязший коготками зверек дернулся и обвис. Выпавшая из рукава головка запрокинулась.

– Как же… Как же… Это… Это как?..

Голос дрожал, разбивая оглушительную тишину, собравшуюся комком.

Вейн смотрел перед собой в набухающие слезами глаза, как в два зеркала, и в том, где был золотисто карий осколок, отражалось…

– Чудовище… Чудовище… Ты чудовище! – выкрикнула Еринка.

Из глаз пролилось, она шарахнулась, упала, отползла задом, вскочила и бросилась прочь. Зацепившаяся за ветки лента дернула было ее обратно, но не удержала, осталась висеть, а Еринка неслась поперек дороги и дальше, вдоль по Черной улице

– Я не хотел… Я не хотел! Я не хотел так! – закричал он ей вслед обрушившейся на него каменной тишиной, но вышло, как с зеркалами, трещало и сыпалось, звуки дробились, били и шевельнуться было страшно, потому что коготки все еще цеплялись за рукав.

Вейн будто только проснулся. Все застыло, замерло… умерло.

Он один был в этом живой, а в нем – искра. Пушистая, с влажным носом и царапучими коготками.

Вейн подтянул руку. Тельце прошуршало о край окошка в ограде. Теперь можно было трогать, не пряча руки в рукава. Не боясь, что навредит. Шерстка была еще теплая, и мягенькое пузико, и уши. И если сидеть вот так, не шевелясь, не думая, то можно представить, что всеиначе.

– Кошка, – говорил Вейн, гладил по шерстке, а на руки росой капало, – маленький свет. Пришла погреть. Я не хотел так. Не хотел. Твой свет во мне. Не хочу. Возьми обратно…

Обратно не получалось. Искры, блестки и блики сыпались с остывающей шерстки, как гаснущие светящиеся жуки с ладони. Но Вейн все сидел и сидел, пока сытое, разлитое внутри по телу тепло не истратилось в бесплодных попытках и вновь не превратилось в пустоту.

Штаны промокли, пропитавшись влагой от земли. От капель, что падали на руки с лица и скатывались, кошачья шерстка сбилась иголочками.

Вейн неловко поднялся. Повернул край свитера колыбелькой, придерживая снизу. Почти как Еринкин карман. Только не тарахтит.

– Страху в глаза смотреть, – сказал он сам себе. – Да. В глаза. Упыри не плачут.

За сараем полно было места, а чтобы ямку вырыть, хватило одной руки. Потом Вейн подумал и все-таки сходил в сарай за лопатой. Свитер снял, завернул в него маленькую кошку и так положил, только потом присыпал.

Ему не хотелось класть просто в землю, шерстка бы запачкалась, а земля холодная была, пусть и лето. Пригладил комки с мелкими камешками и корешками, обтер руки о штаны и в флейту поиграл, чтобы трава дружнее росла. Или вот хоть фиалки.

Когда лопату в сарай нес, она казалась неподъемной, так он устал. Глаза щипало, но он упрямо не давал векам сомкнуться. Добрел до крыльца, поднялся. Касаясь стены в коридоре дошел до кухни. Стена казалась горячей, как руки ира Комыша, как кошачий влажный нос, так он выстыл весь.

Пить хотелось. Мешались и лезли клыки.

Вейн вспомнил про оставленное на кухне молоко. Вошел. Пил. Сначала молоко, потом кровь, что мама в банке в холодильном шкафу хранила. Там и было-то всего на два глотка. В животе стало горячо, а снаружи все равно холодно. Пальцы не гнулись почти.

Кое-как, хватаясь за обжигающие перила, поднялся наверх, прошел в спальню. Сначала на постель хотел лечь, но подумал, что у него штаны грязные и вообще он весь перепачкался, и лег на пол. Закрыл наконец глаза, стало чуточку легче. Не моргать так долго было тяжело.

Вейн пробовал позвать маму, даже рот открыл, но вспомнил, что она поздно вернулась, и не стал. Пытался развязать узелок на флейте сам, но пальцы скользили. Тогда Вейн подтянул коленки к груди, а руки внутрь спрятал.

В комнате потемнело. Он видел, хотя глаза закрыл. У цветка на окне было несколько дрожащих теней. У некоторых теней оказалось по два цветка, у некоторых – один. Подвеска над колыбелью пускала на стены радужные блики, похожие на развешанные на звонких струнах бусины.