Он не знал, куда именно идти. Ноги сами свернули налево.

До конца коридора.

И дверь тоже открылась сама. За ней оказалась комната с подвешенной к потолку широкой плетеной колыбелью. Здесь было очень тихо и очень светло. Все белое. Постель, покрывала, кресло и комодик, обои с едва проступающим рисунком, похожим на морозный узор. Единственное темное пятно – плоская чашка с куском коры, на котором росла короткоствольная орхидея с едва распустившимся багровым бутоном.

– Для своих плел. Не пригодилась, – тихо сказал из коридора Комыш, следя за тем, как Хаэльвиен, устроивший свое задремавшее сердце на постели, опускает сладко спящее дитя в колыбель. – Тут и оставил, когда всё… Когда всё. А теперь вот как раз. И цветок, что я Велейке из Верхнего привез, тут. Ругала меня она за эту вашу эльфийскую Вилью Арх-Дею, а сама с ней потом, как с писаной торбой носилась. Переживала, когда цветки попадали. Два было. Как деток. Как попадали, так она и бояться стала, а я, дурень, не слушал. Идем, элле. Пусть спят. Идем, покажу что…

Они спустились вниз. Хаэльвиен свернул все то, на чем лежала во время родов Анар и положил в камин. Огонь на миг задохнулся, а потом вспыхнул ярче, прыская искрами и выстреливая вверх длинными узкими лентами, то темными, то прозрачно-золотыми.

– Эта твоя чистая магия хороша, но дитя все равно искупать нужно. Спокойнее будет, – произнес ир и поманил к окну, у которого стоял. – Глянь-ка…

В паре шагов от дома собрался весь поселок.

Босые, в ночных рубашках и в том, в чем ложились спать, они стояли неподвижно, не моргая и, кажется, и не дыша. Все, кто умел ходить. Первыми стояли дети.

Эхо вибрирующего звона тянулось от них, будто все стоящие, сомкнув губы тянули: “М-м-м-м…” В глазах медленно таяли бледно-золотые сполохи. Целая россыпь звезд в рассветных сумерках. Роса оседала на волосах и плечах точно так же, как на замершей в безветрии траве среди камней.

– Когда ты творил, никто не пришел, ограда, да и тут бывает, что свет играет, а как малец твой заорал, так и собрались. Страшно ему было, вот он и позвал… на помощь. А как почуял, что мамка рядом, так и замолк. Видишь, уже в себя приходят.

Собравшиеся действительно понемногу приходили в себя, а Хаэльвиену наоборот, не по себе стало. Спрятал, называется. И сил на донце. Он покосился на почти затянувшуюся руку и на другую, нетронутую, проверил, на месте ли кинжал, нащупал флейту и вышел к тем, кто отказал в защите и ночлеге.

Взглянул на жителей общины и сел по другую сторону крыльца прямо на землю. Трава была холодной, перила и ребра ступенек, упирающиеся в спину – теплые. Обиды на ирийцев не осталось, ему дико было видеть их пустые глаза, напоминающие глаза деда перед уходом.

Жители общины не должны запомнить, что приходили сюда. А что вместо развалюхи новый дом, так это в благодарность. Как в сказках. Помог кто-нибудь случайному прохожему, а прохожий оказался сильномогучим магом и осуществил заветное желание.

Сложно будет. Такого Хаэльвиен еще не играл.

Забвение. Умиротворение. Правда-ложь – он не понимал, как еще сыграть сказку. И сон-пробуждение – предутренняя дремота.

Три-четыре…

Флейта нужна была только для вступления. Когда мелодия родилась и зазвучала, Хаэльвиен продолжал тянуть ее сам. Шел вокруг дома, из которого теплым желтым ложились на землю свет-тени из окон, и пел.

На землю падали медленные рдяные капли. С обеих рук. Медленно. Но быстро было и не нужно. Несколько витков. Как спираль.

Там, где кровь касалась земли – росло. Ничего волшебного, обычный деревянный плетень, разве что столбики резные, как на крыльце. Ветви сходились плотно, чтобы ни щелочки не осталось, столбики пускали собственные корешки и вот уже не разобрать, где корни дома, а где ограда.

Под рукой оказалась калитка. Такая же теплая, как перила лестницы. Хаэльвиен закрыл. Скрипнуло. Мелодия прервалась, свернувшись сама на себя так же, как сомкнулась ограда вокруг дома.

Кто-то смотрел в спину. Обернулся.

Бродили по заднему дворику полусонные, позабытые так и нерасседланные лошади. С крыши невесть откуда взявшегося добротного сарая глазурью стекал туман, цепляясь мягким брюхом за дранку и полз в дальний угол, под молодой куст сирени.

Куст будто врос в ограду. Или ограда в него. Рядом, в наползшем тумане, Хаэльвиену чудился силуэт молодой миловидной женщины, которая смотрела на заднее крыльцо. А на крыльце Комыш сидел и улыбался.

Хаэльвиен присел рядом. Прилетел ветер, выхолодил взмокшее лицо и шею, принялся гонять по двору клочки тумана, будто не туман это был, а двое бегающих друг за другом мальчишек.

Когда окончательно рассвело и солнце наконец показало край из-за пиков-близнецов, туман растаял.

– Спасибо, элле.

– За что?

– За все.

– Это мне тебя благодарить нужно, ир Комыш. Не хочешь его совсем мне продать?

– Дом? Так он и так уже твой. Не за деньги, что ты мне дал. Ты землю кровью поил, на которой он стоит, дитя в нем родил.

– Еще скажи душу вложил, – усмехнулся Хаэльвиен.

– Вложил, как без этого, потому что от сердца звучало, но душа тут и так была. И дальше будет, благодаря тебе. А… что дать-то хотел?