– Да раскудрить вашу через коромысло в бога душу мать, пошто, лиходеи, печь безуказную топите? Почто из трубы искры потоком летят, вы что ироды, вашу такфиритскую мать, на дома огонь свести вздумали? Аль нарочно город поджечь? Да я вас!

Махбаратчик побагровел, борода его – заходила ходуном в бешенстве.

Григорий засмеялся аж, представив хорошо знакомую по летним поверкам слобод картину. Вот Пахом Виталич впереди, на коне, в своём полном боярском великолепии – кафтан зелёный, шитый золотом – огнём на ясном солнце горит, рукава и длинные полы развеваются, взлетают крыльями за спиной, в высокой, мохнатой до ужаса меховой шапке. Вот его украшенный, звенящий золотыми бляхами могучий аллеманский конь ступает тяжело, медленно, сотрясая копытами землю, вот приданные мастером зверей «для взаимодействия» и почёта яркие, краснопёрые птицы летают вокруг боярской шапки кругами или сидят у коня на сбруе и на боярском плече, каркают, кричат человеческими голосами на ухо людям: «Пади». И плеть в руке, а то и сабля обнажённая и сверкающая для пущего гонора. А сзади свои ребята, жилецкие, стенкой, здоровяк Васька, наверное, кувалду несёт, в воздухе крутит, потряхивает, наглядно показывая непонятливым, что сейчас произойдёт с безуказной и опасной для города печкой. Прочие – заранее стенку плечами ставят да скалятся, чуя потеху. Не по обычаю, конечно, сейчас осень и пожарам уже не сезон. Но то по обычаю, а по уложению – наоборот, насчёт огня указом велено проявлять бдительность. С боярина и жильцов спросят в первую голову, если что и в самом деле сгорит. А собрать встречную стенку, да выставить непрошеных проверяльщиков по обычаю – боярина под руки и ноги, вежливо, с уважением к его роду и званию, а прочих – уже не столь вежливо, а просто взашей – на это махбаратчиков в доме банально мало.

– Что, Платон Абысович, придётся отступное давать? По гривеннику с очага, да трубочисту алтын, а то ведь и впрямь светлейшей Ай-Кайзерин столицу спалите, – оскалился Григорий, уже откровенно глумясь.

Махбаратчик прошипел что-то невнятное под нос, дёрнул себя за бороду. Сгрёб бумаги в ящик стола, опрометью выскочил, бросив от двери короткое:

– Жди.

Щёлкнул ключом в замке.

Крики стали громче, сильней, к ним добавились и глухие – видимо, добрались жилецкие кувалды до работы – удары. Потом голоса – слышно, как Зубов в коридоре ругался с махбаратчиком. Относительно вежливо – во всяком случае «мать перемать» звучало не через слово, а третьей из каждых двух фраз. Зато: «А вы там не охренели, служивые?» – и грозное: «Именем Ай-Кайзерин!» – цеплялось к каждой второй окончанием. Причём хором, от всех и сразу.

Григорий улыбнулся, поклонился портрету, висящему на стене.

«Она ж так раздвоение личности заработает», – прозвенел в голове ехидный до ужаса голос Катерины.

– Не заработает. Разошёлся, гляжу, Пахом Виталич, но вовремя. Катерина, там печная труба и вправду искрит?

«Ещё как», – смеясь, уточнила Катерина, в глубине камина мелькнул весёлый рыжий огонь.

Вспыхнул, пуская искры, принял форму мышь-демона, радостно фыркнул, перелетев по воздуху Григорию на рукав.

В голове прозвенело звонкое:

«Григорий, ладно, пора тикать».

Амулеты махбаратовские искрили, плюясь синим огнём и короткими, острыми уколами электрической магии. На двери и возле стола. Попытался пробить их плечом, обжёгся, сообразил, что делает дурость. Спустил заряд по лезвию засапожника в землю. Крики за дверью вроде приблизились, стали громче. Надо спешить, подставлять Пахом Виталича без нужды не хотелось. Но также впадлу и оставлять своё под равнодушный взгляд серых глаз махбарарата. Стол у того – запертый, клинок засапожника обиженно звякнул и отскочил, не сумев подцепить замка. Ломать – доски здоровые, тёсанные, провозишься долго, да это и точно будет измена тогда... В рукаве зашевелился мышь-демон, фыркнул, кольнул запястье искрой. Перетёк с рукава на стол, фыркнул, закопался в чёрный зев замочной скважины. Замок пошёл дымом, затрясся, жаром пахнуло от него. Потом запор засветился багровым и лопнул. Мышь-демон фыркнул, скользнув обратно в рукав. Григорий почесал за ушком его, шепнул тихо:

– Хороший.

«Григорий, быстрей», – прозвенело в ушах.

Крики и ругательства в коридоре стали тише, зато – за дверью, в коридоре раздались чужие шаги. Ладно.

Залез в стол, по-быстрому сгрёб бумаги – черновик письма Катерины и непонятный, найденный в университете ответ, по счастью, оказались сверху. Остальное оставил, хватать чужую работу было тоже нехорошо. Отпрыгнул к окну, толчком ладони распахнул ставни. Решётка, чёрт. Интересно, мышь-демон сумеет расплавить прутья так же, как и замок на столе? Вряд ли, уж больно толстые. Обернулся, рывком, по-волчьи – показалось, что щёлкает ключ в замке. За спиной – грохот и тяжёлый, оглушительный треск. Ветер хлестнул по шее, рванул за воротник, засвистел, запел в уши – быстрей, мол, служивый, быстрее.

Обернулся снова – увидел, что окно выбито и решётка отдельно висит. На кривом, жёлтом бивне...

Голос Варвары:

– Григорий, быстрей...

Эхом – звенящий голос Катерины в ушах:

«Женись, Григорий. Хорошая девушка же. Красивая. С мамонтом».

Лихо фыркнул – как засмеялся, ухватил Григория хоботом, выволок за шкирку на улицу. Усадил на горб, рядом с рыжей – солнечный тёплый огонь в волосах – весело улыбнувшейся ему Варварой.

– Дела, – шипел Григорий, уже, правда, потом – когда Лихо, задрав хвост и весело махая хоботом, нёс их прочь от странного дома. Кони шарахались, телеги жались к заборам, возчики не ругались даже, свернув с настила в обочину, в липкую осеннюю грязь – провожали мамонта с девушкой на спине весёлым одобрительным свистом. Варвара улыбалась, связные птицы летали кругом у её головы. Красногрудые, маленькие, щебечущие весело птицы.

– И в чью голову пришла эта гениальная идея?

– Во все и сразу. Я птиц раз послала, другой – не идёшь. Обиделась, подвесила туманное зеркало – гляжу, ведут тебя под белы-руки, соколика. Я к Пахом Виталичу за советом, а он орать, что медведь. И завертелось.

– Ладно, хорошо хоть вывертелось. Так птицы были твои?

– Утренние – мои. А вот те, кто днём тебя по реке водил и завёл прямо под окно к махбарату...

– Догадываюсь... Бардак у нас.

Краснопёрая птица сурово чирикнула в небе прямо над головой. Варвара улыбнулась, поднесла палец к губам – мол, тише. Григорий сообразил, что брякнул лишнее и замолк, опасливо косясь в серое, налитое тучами небо. Наведение порядка в птицах обычно начиналось со строго указа покрасить пернатых в цвета полковых кафтанов и ротных знамён и заканчивалось покраской самих авторов гениальной идеи в белый.

Катерина, видимо, как мысли прочла – пошла хихикать прямо между ушей. Лихо задрал хобот и фыркнул.

У татарской башни на площади вышла заминка – толпа, шумная и весёлая, преградила мамонту путь. Пела музыка – домбра и лютня, пара в синих студенческих кафтанах плясала, выбивая каблуками дробь из деревянных мостков. Из кружала, прямо под ноги мамонта, вывалилась весёлая людская круговерть, она галдела разом на десятка два голосов, шумела, шутила, поднимая вверх зажатые в руках высокие деревянные кружки. Лихо негодующе фыркнул, попятился, махая оборванным ухом – не любил пьяных. Горбоносый, высокий и – к удивлённому оханью Катерины между ушей – бритый наголо парень похлопал по бивню его, широко, открыто так улыбнулся. Встряхнул кружкой, сказал сурово, погрозив мамонту пальцем: