«Гришь, присмотрись к нему».

– Чего?

«Так... Я...» – звенящий голос Катерины запнулся, брякнул тихо и неуверенно, ну тут Григорий, напрягшись, вспомнил и сам.

Действительно, когда тырил баранку – разносчик взмахнул рукою, и рукав ветхого армяка разошёлся по шву на миг, открыв голую, перевитую узлами мышц руку. По запястью там змеились странный, изломанного вида узор. Цветные линии, вроде – уже виденные, только непонятно когда. Григорий весь подобрался, завертел глазами, оглядывая плоскую крышу. Колонны, укутанные рогожами деревья, кусты в кадках, полотнище навеса, провисшее и хлопающее на ветру, косо сбитые из досок лотки, палатки, торговцы в пёстрых халатах, раскладывающие немудрёные товары на вытертых цветастых коврах. Разносчика уже не видно. Хотя нет, впрочем, вон, за бухарским развалом, у лестницы слышны голоса. Суровые, издёвкой звенящие голоса.

Григорий свернул за угол, потом снова, за полог, повернулся и увидел их.

Разносчик снял самовар, разводя руками – что-то робким голосом говорил, отбрехиваясь от парочки наглых хмырей в синих, расшитых по-попугайски епанчах рыночной стражи. Разговор вальяжный до хамства с одной стороны, тихий и запинающийся с другой. Парочка – люди рыночного головы, то есть эпарха, тьфу ты, гадость, рынок формально относился к ромейскому кварталу, и чины местные звались соответственно, по обычаю. Один здоровый, толстый, поперёк себя шире, другой мелкий, с крысиным и хищным лицом. У Григория на глазах они довольно умело – привычно, явно, судя по лицам – взяли разносчика в клещи, прижал в угол и напирали, неся скороговоркою всякую чепуху тому в оба уха – лицензии, мол, местовое не плаченное, разрешения в развёрнутом виде предъявить, а почему подпись кривая и так далее. Григорий бы уже давно в морду дал, а разносчик – потерялся, отмахивался, показывая какие-то лиловые, вытертые на сгибах бумаги, потом сник, опустил голову, полез за пазуху за кошельком.

Стражники оскалились. Григорий тоже, рывком приблизился, рявкнул, улыбаясь по-волчьи:

– Эй, чего пристали к человеку?

– Отвали, – посоветовал толстый, лениво повернувшись

Мелкий – явно более опытный – сманеврировал, уйдя за спину ему. Рожи у обоих – Григорий легко подходил усмехаясь, чувствовал, как сами собою сжимаются кулаки. А ведь эти рожи указом приравнены к царёвым стрельцам, и жалование у них соответствующее. Очень хотелось достать пайцзу и дать с ходу обоим по морде – сдержался, с усилием, на рынке и свои пристава есть. Рявкнул весёлым, у махбаратчика подсмотренным манером:

– Как стоишь, тетеря! Есть мнение, что твоя рожа печалит Ай-Кайзерин.

В ушах звоном – внезапно, голос Катерины сорвался на крик. Разносчик встрепенулся на этих словах. Рванулся, с маху, толкнул стражников в стороны, перепрыгнул прилавок и пустился бежать. Вихрем, скрылся из вида, лишь тень мелькнула у лестницы вниз. Григорий – не думая, на инстинкте, подхватил с полу оброненный кошель, ткнул пайцзой в нос оторопевшей страже, рявкнул скороговоркой и матерно: брошенный, мол, самовар охранять, баранки не трогать, посчитаны, вернусь – спрошу за каждую, лично и во имя Ай-Кайзерин.

Дождался оторопевшего, но внятного кивка и опрометью побежал в погоню.

Лестница вниз с крыши в дом, там и другая, какие-то коридоры, капель с низких каменных сводов, узкие, сплошь заваленные тюками и ящиками ходы. По носу бьёт затхлым воздухом, пылью и дикой смесью запахов всех краёв, от ароматных южных до какой-то полунавозной вони. Какая-то мелкая живность шныряла в темноте по углам или истошно пищала под ногами, когда Григорий встал на хвост. Где-то за стеной лениво матерились уставшие грузчики, из узких щелей-окошек плыл тусклый, осенний свет. Настоящий лабиринт на задворках рынка, если бы не Катерина – Григорий давно потерял бы след. А так – призрак мелькнул раз и другой в полутьме, звоном показывая направление, потом замер, показав на почти невидную за развалом, закрытую дверь. Григорий скользнул ближе, подёргал – запрета. Спросил неслышно:

– Второй выход есть?

– Нет, – прозвенел Катькин голос.

Григорий постучал. Крикнул:

– Эй, как там тебя? Ты кошель потерял. И вылезай, пока самовар не украли.

– Чего надо? Ладно, махбаратчик, поймал...

Тут Григорий на миг подвис, вспоминая, как на языке табибов и лекарей называется болезнь, позволяющая спутать жилецкий зелёный кафтан с лазоревыми, с васильковым цветом бекешами махбарата. Не вспомнил, плюнул, плечом высадил дверь...

Какая-то подсобка, угол грязный и мутный, заставленный ящиками, тусклый свет лился из единственного окна – щели в потолке. На ящик брошена видавшая виды овчина, с чужого плеча рваный полушубок – поверх: постель. Незнакомец сидел, скорчившись, на постели, накрылся – плечи вздымались и опадали, его трясло. На глаз видно – нехорошо мужику.

– Эй, парень, ты чего? – спросил Григорий, потряс того за плечо. Поискал воды – не нашёл. Выругался, поминая матом синие рыночные епанчи – из-за них пришлось бросить самовар с таким замечательным чаем... – Ты кто вообще?

– А ты как думаешь? – огрызнулся мужик, подняв глаза на Григория.

Видно, что бледный весь, но держится, говорит чётко. Григорий смерил того глазами, ответил честно:

– А кто тебя знает. Армяк дурацкий, ухват военный, по плечам да выправке – на стрельца похож. Меня ловко срезал, а вот рыночных сторожей испугался. Эй, парень, а ты не в нетях? Этот, как его, дезертир?

Григорий спросил, в то же время порылся, всё-таки нашёл воду в какой-то чашке. Сунул мужику в руки, тот выпил – запрокинув голову, жадно, сухой кадык на его горле дёргался, ходил как поршень туда и сюда. Допил, оставил чашку, благодарно кивнул головой и сказал:

– Не-а, не дезертир, Радко Младич, поручик, Табинский пехотный полк. – И, прежде чем Григорий проморгался и сообразил, что у них в царстве таких чинов и войск не водится – добавил: – Держава. Взят на имя вашей Ай-Кайзерин. Полком боярина Татищева, ещё в Марьям-юрте.