– Да ладно, я привычная и знаю там всё. Да и датка Мамаджан у нас везучая. Я за тебя боюсь. Пожалуйста, без подвигов. И нет, не перебивай. Помнишь, я говорила, что вас, жильцов, позовут, когда самое плохое начнётся? Так вот, оно и пришло. Уже новый стрелецкий набор объявили по слободам, да только полусотенных и сотенных где брать? Я даже думать боюсь, сколько там полегло. А значит вас, жильцов ставить будут. Потому обещай, что ты за подвигами не полезешь, боярскую шапку добывать. Обещай, ты живой мне нужен, а не шапка боярская.

– Обещаю.

Григорий всё-таки проводил её до мамонтова стойла. Сам не запомнил, сколько стоял под мутным осенним небом пришибленный и придавленный, и пепельные низкие тучи роняли на него старческой, жиденькой слезою дождя пополам со снегом. Побрёл домой, через мост. Под дождем, он сочился вокруг, капал, стучал по крышам и заборам, и на душе мокро, душно, тесно. Беспросветно-тоскливым веяло от всего вокруг…

«Соловей, соловей, пташечка, канареечка жалобно поёт»...

Глухо и бессмысленно тянулась песня по-над колокольней, над заборами и поникшими крышами зареченских мокрых домов. Под бульканье грязи и слитный, глухой и раскатистый стук сапог – стрелецкий приказ уходил из города дорогой на юг, сворачивая улицами до Лукоморского тракта. Длинные самопалы через плечо, мокрые сизые кафтаны, пеналы-апостолы качаются, мерно стучат в такт шагам. Один обернулся, помахал из строя кому-то невидимому за дождевой пеленой. Молодое, безусое ещё лицо. Григорий почему-то втянул голову в плечи, свернул поспешно. Поёжился – дождевая струйка залилась за воротник. Вот, вроде и дома, и пёс Молчун ластится, толкает радостно под руку, уютно дымится печная труба по-над крышей, теплом и жёлтым неярким светом светятся окна в тёплой избе. А изнутри – крик. Узнал материнский голос и заспешил...

– Вот выдумала ещё, Аника-воин. Сама от горшка два вершка, а туда же. Что у нас в доме, мужиков нет? Найдётся кому выручить носорога твоего разлюбезного!

Ругалась мать в сердцах от порога, уперев тяжёлые руки в бока. На сестру, та сидела в углу и смотрела из-под рукава.

– Что за шум?

– Да вот, Таська наша учудила. Вольногородец её ненаглядный вместе с носорогом под какой-то Заводью взял и пропал. Уже месяц, как ни слуху ни духу. Ну эта погоревала и туда же... Аника-воин, от горшка два вершка. Пошла да заявление на линию написала.

– Да не кричи ты, мама, его порвали уже. С университета строго – одних медиков да геомагов, да и то с разбором, чтобы квалификация. И возраст, и вообще... А у Таськи нашей даже первого распределения не было, про таких милсдарь ректор говорил строго: только, мол, через его труп. И вообще...

– И вообще, – фыркнула из угла сердитая, взъерошенная что твой воробушек Таська.

Смерила брата взглядом. Выразительным... таким, что в сердцах брошенное: «И что, в доме мужики есть?» – как бы само собой сгустилось, повисло в воздухе.

– Как тут, мам, тихо? Со съезжей не приходило ничего пока меня не было?

– Ничего не приходило, тишина. Пахом Виталич наш уж сам ругаться до дьяков ходил, вернулся – злой, сказал, что велено сидеть и ждать приказа.

Таська опять фыркнула, сердито. Мама всплеснула руками, охнула, повела Гришку за стол – кормить. Охнула между делом, спросила:

– Твоя-то как? Красивая и с мамонтом?

Григорий под материнским участливым взором поёжился снова, сказал:

– Как, как... Только вот проводил. Вместе с мамонтом, туда же, по Лукоморскому тракту.

Опять повисла тягучая, неприятная тишина. Такая, что Григорий в конце концов не выдержал, встал, отодвинув тарелку:

– Погодите, пойду в самом деле спрошу. А то вдруг...

Не договорил, снова вышел на улицу.

Столичный город вокруг суетился и шумел, люди сновали взад и вперёд, словно и не случилось ничего. Хотя да, для них – не случилось, для людей в столице война и гибель по большей части далеки, сообщения кота с дуба да чёрные и алые флаги на площади перед дворцом. И это душило с каждым шагом всё сильнее, хотелось прочь, действительно на ленту, где вот он враг пред тобой, всё ясно и понятно. На последнюю улицу, откуда до приказного терема рукой подать, Григорий свернул уже в состоянии весёлой злости, нетерпения… И споткнулся, как будто ударился лбом о невидимую стену. Так как там стояла и лузгала семечки хорошо знакомая худая рожа с такфиритской бородкой и в лазоревом кафтане.

Платон Абысович, мать его перемать. Опять он, опять мутит. Рука крутанулась, кровавый туман забился, застучал в голове, тело напружинилось, готовясь к драке. Свистнула в воздухе длинная тяжёлая жердь. Тоже, будто сама собой – выкрутилась, прыгнула из забора да в руки.

– Долго вас ждать, Григорий Осипович. И вы зря торопитесь, – проговорил махбаратчик медленно.

Сплюнул – шелуха и семечки взлетели, повисли в воздухе, смешавшись с серой лентой дождя. Махбаратчик без звука прянул вперёд – даже не шагнул, перетёк, шипя по-змеиному. Меж струек, серые ленты дождя скользнули, обойдя справа и слева его. Рывком перетёк в упор, ударил коротко и без замаха. Гришку мотнуло, жердь глухо стукнула, вывернувшись из руки. Забор толкнул его в спину, близко, очень близко оказалось перед глазами вдруг острое, как клинок лицо.

– Что это значит? – рявкнул Григорий по-волчьи, попробовал освободить воротник.

Не удалось. Махбаратчик дёрнул острой, как клинок, бородой, проговорил – внимательно смотря в глаза, чётко... И спокойно, это сейчас ударило сильнее всего:

– А то и значит. Приказ на вас, Григорий Осипович, подписан, пропечатан соответствующим образом в разрядном приказе и лежит у воеводы Лесли в столе. И будет там лежать без движения, пока рядом с ним не ляжет другая бумага, тоже – соответствующим образом подписанная и пропечатанная. Догадываетесь, какая, Григорий Осипович? По лицу вижу, что догадываетесь, но не хотите сказать. За моей подписью и печатью махбарата, о том, что все чернокнижники успешно выловлены и для столицы опасности больше нет. Успеете ещё за своими подвигами на ленту. А пока соберитесь, Григорий Осипович, вы царству нужнее здесь. У нас с вами своя война, ловить еретиков, которые норовят в спину нам отсюда ударить. Так что можете, конечно, сходить, пошуметь, отвести душу. Даже дрын взять. Но не надо, старый Лесли и так не выспался. А вот вам бы не мешало, вам голова завтра светлая нужна будет – еретиков ловить. Но пока мы гниль в столице не вычистим – извольте.