Воцарилась тишина.

Я вслушивался в эту тишину и гадал, есть ли шанс, что слова Фурии возымеют действие, будет ли мне житься у нее лучше — или стоит пожелать быстрой смерти от руки калларино. Я стискивал в кулаке нож для мяса. Если калларино решит меня убить, я буду драться. Я могу забрать его с собой...

— Най. — Калларино откашлялся. — Най. Я так не думаю. Вы ошибаетесь, сиана Фурия. Этот раб еще принесет мне пользу. Но вы правы в другом, и я это признаю. Это существо действительно больше не радует меня. Больше не забавляет.

С изумлением я услышал, как удаляются его шаги. Скрипнуло кресло, звякнули щипцы. Я понял, что он ест. Ест, как будто ничего не случилось. Он произнес с набитым ртом:

— Эта идея с примером, Гарагаццо. Она мне нравится. Но думаю, мой маленький сфаччито слишком тощий, чтобы сделать из него хороший урок. Думаю, лучше сперва его откормить.

— Едва ли нужно откармливать его, чтобы четвертовать, — заметил Гарагаццо.

— Но, мой дорогой друг, это слишком просто. — Щипцы звякнули о тарелку, и калларино прожевал новый кусок, затем поставил бокал. — Он должен получить урок, достойный его оскорблений. Его язык оскорбляет меня. Я отрежу язык и скормлю ему.

Сидевший рядом с Аллессаной торговец шумно втянул воздух. Какая-то женщина за столом неуверенно хихикнула. Я слышал, как калларино жует. Все молчали. Все смотрели на него.

Наконец Сивицца сказал:

— Языки не становятся толще от еды.

— Ай. Верно. — Калларино отложил щипцы. — Языки не толстеют. Но мы откармливаем свиней не ради их языков.

Пауза. Глоток вина. Я слышал, как он всасывает вино сквозь зубы, наслаждаясь вкусом. Его бокал снова стукнул о стол.

— Но мне нужна симпатичная, упитанная свинья, потому что я не собираюсь ограничиться его несдержанным языком. Каждый день буду отрезать по кусочку от жирной тушки и поджаривать. Я заставлю его нюхать запах собственной жареной плоти — и буду кормить его исключительно им самим, и научу его пускать слюну, когда мы будем разжигать угли.

Его слова набирали мощь, текли все непринужденнее. И пока он говорил, вокруг него словно собиралась некая сила, как туман собирается над рекой Ливией.

— А когда я обучу моего раба, — продолжал калларино, — я подвешу клетку с ним на Куадраццо-Амо. И скажу всем людям, что приспешники Регулаи по-прежнему замышляют против Наволы и мы должны их переловить. И потребую, чтобы все великие имена Наволы, все, кто любит нашу республику, доказали свою преданность.

Это была ужасная сила. Ощущение неизбежности. Неоспоримости. Непреложности. Я понял, что это страх. Сила страха. У Калларино есть сила, которой я так и не смог овладеть.

— Я отрежу кусочек, чтобы все видели. И Сотня имен отрежет по кусочку, чтобы все видели. И имена за этим столом — если они добрые, преданные наволанцы — тоже отрежут по кусочку, чтобы все видели.

Собравшиеся за столом люди, которые собачились, протестовали и высмеивали калларино, теперь хранили молчание. Остался лишь один голос и одна власть: Борсини Амофорце Корсо, правитель Наволы.

— Каждый архиномо отрежет кусочек, и мы поджарим его жирные ягодицы, закоптим бедра, выдернем ребра, запечем щеки и засолим пальцы — и он будет питаться самим собой, пока не превратится в жирного извивающегося червя, алчущего пищи и не способного остановиться... И все равно мы не убьем его, потому что, сиана Фурия, вы правы: это было бы напрасной тратой. Нет, мы оставим его в подвешенной клетке напоминанием о том, к чему приводит измена Наволе. А потом я уморю его голодом. Червь Регулаи будет умирать медленно, безрукий и безногий, корчащийся, отчаянно желающий сожрать еще хотя бы кусочек себя. Так будет наказан раб, и так Навола станет единой.

На стол словно опустилась пелена. Гости неловко шевелились, потрясенные жестокостью того, что предлагал калларино. Однако разделения власти больше не было.

— Вы одобряете, моя дорогая? — спросил калларино, возвращаясь к трапезе. — Это меньше похоже на поспешность и больше похоже на план?

— Это... — Казалось, Фурия не может подобрать слов. — Это выглядит приемлемо.

— Я очень рад. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то решил, что я не делаю полезные примеры из своих врагов.

Глава 58

Калларино снова бросил меня в темницу, но теперь Акба каждый день приносил мне обильную пищу, сдобренную дорогими специями.

— Еда со стола самого калларино, — ворковал Акба. — Кушай, моя свинка. Толстей, моя свинка.

Толстей, моя свинка.

Фаты свидетельницы, я ненавидел этого человека. И еще больше ненавидел самого себя, когда сдавался и ел.

Я по-прежнему был голодным, а потому, конечно же, ел, хотя меня и переполнял ужас. Потом я переставал есть, борясь с соблазнами сладких пирогов, густых похлебок, бараньих ног, — и тогда пища накапливалась, и приходили крысы, и я, самая крупная крыса, дрался с ними за еду.

Калларино крыс. Парл грызунов. Султан вредителей.

Я болтался между жердями голода и изобилия, аскетизмом босоногого монаха и чревоугодием Калибы. Я сражался в битве человеческого достоинства и волчьих инстинктов.

Наконец, раздувшись от еды и испытывая отвращение к самому себе, я решил хотя бы лишить калларино удовольствия. Он не осуществит придуманные им пытки. Я возьму под контроль свою волю. Я не стану принимать его угощения. Я заморю себя голодом.

И я начал голодать.