– По какому такому праву, профессор, вы здесь раскомандовались? – отринув наконец смятение, накидывается на Ефремова «фантомка». – Если мне не изменяет память, то приказы у нас вправе отдавать лишь капитан Рокотов. А он, я уверена, как офицер и человек чести, не допустит, чтобы в жертву вашим неуместным научным амбициям был принесен ребенок!

Сильно сказано, черт побери! Хитрая стерва знает, куда бить, чтобы склонить меня на свою сторону. Одного только не учла Ольга: тот самый ребенок, которого она так истово оберегает, ее опередил. Вот для чего последний пророческий рисунок был продемонстрирован мне и только мне! Ослепленная горем и эмоциями, Кленовская все равно не вникла бы в его суть, а Сквайру, по мнению Эдика, уже не требовалось знать о том, что произойдет спустя четверть часа после его гибели. И кабы не вовремя сунутая мне под нос «инструкция», подготовившая меня к этой неоднозначной ситуации, даже не знаю, сколько продлились бы мои сомнения и какой приказ я в конечном итоге отдал бы. Однако сейчас при всем уважении к мужеству и решимости Ольги, я предпочитаю поддержать жестокосердного академика и нашего маленького стратега, пусть ему в силу возраста и не дозволено участвовать в решении взрослыми его судьбы.

– Лев Карлович прав, Ольга! – скрепя сердце, выношу я свой командирский вердикт. – Если мы не позволим Эдику сделать то, чего он добивается, молчуны без колебаний растерзают и нас, и его. Ведь для них он – всего лишь биологический носитель сокрытой в нем инородной сущности. А она, как тебе известно, способна прекрасно обходиться без тела. Но если попробовать сделать все по-мирному, возможно, нам повезет дожить до окончания этой заварухи. Разве тебе не хочется узнать, каким окажется Финальное Слово? Отпусти мальчика, Ольга. Так ты его точно не спасешь.

– Ты… Ты… – У Кленовской не хватает слов, чтобы высказать все, что она обо мне сейчас думает. – Трус! Предатель! Все вы трусы и предатели! Готовы без колебаний пожертвовать ребенком за мизерный шанс сохранить собственные жизни! А я-то, дура, считала всех вас настоящими товарищами и достойными людьми! И ради этих жалких тварей Сидней Хилл отдал свою жизнь?! О, господи, какой ужас!..

– Успокойся! – Я скорее приказываю, нежели прошу. – Мы прекрасно понимаем твои чувства, но подумай, во что выльется твое упрямство!..

– Пистолет! – вновь предостерегает меня Скептик.

Поздно. Я не успеваю и глазом моргнуть, как в руке у Ольги оказывается «Прошкин», который она без колебаний нацеливает на нас. Мы с академиком никак на это не реагируем, но Миша вздрагивает и тоже вскидывает оружие. Правда, сразу устыжается своей нервозности и опускает ствол автомата, продолжая, однако, удерживать тот на изготовку.

– Нет, ни хрена вы, мерзавцы, меня не понимаете! – змеей шипит вконец осерчавшая «фантомка». – И никогда не поймете! Потому что вы – такие же нелюди, как молчуны! Даже ты, Миша, хотя раньше я считала тебя порядочным парнем! Ты, я и Эдик – последние, кто выжил из всей нашей большой и дружной семьи! А эти двое – проходимцы, которые спустились в «Кальдеру» и попросту использовали нас в своих непонятных целях! И мне жаль, что ты предаешь меня и память наших погибших товарищей. Искренне жаль!..

Миша обиженно сопит, морщится и, будучи повергнутым в смятение, отворачивается и ставит автомат прикладом на рельс.

– Туков, ты с нами? – спрашиваю я дрогнувшего бойца.

– Так точно, товарищ капитан, – неуверенно обнадеживает он меня, пялясь себе под ноги. – И дураку ясно, что она, зараза, чокнулась. Не сомневайтесь: будь жив Папаша, он тоже вас поддержал бы.

Крепко удерживаемый Ольгой, Эдик не вырывается, а продолжает неотрывно смотреть на меня. Даже не знаю, чей взгляд выдержать проще: его или его опекунши. Она же попеременно наводит пистолет на всех нас и наверняка без колебаний выстрелит, если мы попытаемся отобрать у нее ребенка силой. Споры и разглагольствования кончились. Раскол в клане состоялся, и отныне можно считать, что тот прекратил свое существование.

– Послушай, Ольга… – Я продолжаю взывать к ней, поскольку, несмотря на безумный огонь в ее глазах, она еще не утратила здравомыслие. – Кто здесь еще, кроме тебя, заикается о каких-то жертвах? Ну подумай хорошенько: разве мальчик, способный предсказывать будущее, бежал бы добровольно навстречу собственной гибели?

– Эдик просто напуган и не соображает, что творит, – упрямо талдычит свое Кленовская. – А теперь вы слушайте меня, ублюдки! Уж коли ради спасения мира приходится отдавать на растерзание ребенка, то будь он проклят, такой мир и вы – его гребаные спасители! Плевать я хочу на ваши больные фантазии! Мы загнаны в угол, поэтому все теперь во власти судьбы! Если она пожелает убить нас с Эдиком, то убьет, захочет спасти – спасет. Но ни одна мразь, слышите – ни одна! – не посмеет отнять его у меня! Я дала клятву Сиднею защищать этого мальчика до последнего вздоха и буду его защищать, даже если мне придется перестрелять вас всех! Думаете, я блефую! Что ж, проверьте! Ну же! Кто первый? Ты, трусливый капитан, забывший о чести офицера? Или ты, долбаный ученый гений? А может ты, бесхребетный сопляк? Что примолкли? Нечего сказать? Я так и знала! Подонки!..

Со стороны арки слышится шум. Нет, не внезапный, а вполне ожидаемый. Я даже удивлен, почему он не раздался раньше. Не нужно оборачиваться, дабы понять: враг вновь перешел в наступление. Но мы, естественно, оглядываемся и все это отлично видим. Не переходя на бег, шаг за шагом молчуны идут, нацелив на нас сонм копий. Туманный сгусток летит над ними, подобно гигантскому реющему знамени. Нам было предоставлено достаточно времени на раздумья, и мы его исчерпали. Едва воцарившийся худой мир вновь перерастал в ссору. Кровавую и, по всем признакам, очень короткую.

Ольга тоже смотрит на багорщиков. По-прежнему удерживая нас на мушке пистолета, она начинает инстинктивно пятиться, и в этот момент незаслуженно заподозренный мной в мягкотелости Туков отмачивает фортель. В отличие от атаки багорщиков, действительно непредсказуемый.

– Товарищ капитан! – кричит солдат во всю глотку, подхватывая стоящий на рельсе автомат. Но не для того, чтобы стрелять по багорщикам. У, казалось бы, бесхитростного деревенского парня Миши на уме иной план. И он более чем убедительно доказывает, кому в нашем с Ольгой конфликте симпатизирует Туков.